что я в первое время задавал ей
слишком много ненужных и, пожалуй, бестактных вопросов. Надо
сознаться: мы, русские интеллигенты, всегда злоупотребляем
свободою делать пустые и неуклюжие вопросы как старым друзьям,
так и встречным пассажирам: "Откуда идете? Куда? А что это на
глазу у вас? Никак, ячмень?"
-- Ну да, ячмень, черт бы тебя побрал, но вовсе не ячмень
мне досаждает, а то, что до тебя тридцать таких же идиотов
предлагали мне тот же самый вопрос: "Сколько вам лет? А вашей
жене? Что же вы, батенька, так похудели? А почему это ваш сын
не похож ни на мать, ни на отца?" И без конца: где? куда?
зачем? почему? сколько? Русский мужик, солдат, рабочий был куда
меньше повинен в такой развязности.
Несколько недель понадобилось мне до полного утверждения
мысли, что одинаково противны и дурацкий вопрос, и надоедливое
излияние души. Вот тут-то, дорогой мой, и надо всегда понимать
мудрое правило: не делай ближнему того, что тебе самому было бы
противно.
Мария никогда не показывала неудовольствия или нетерпения.
Иногда она точно не слышала моего вопроса, а если я повторял
его, мило извинялась, иногда говорила: "Право, мой Мишика, это
тебе неинтересно". Но чаще она ловко и нежно переводила
разговор в другое русло.
Однажды ночью, лежа без сна в своем заводском павильоне,
я, по какой-то случайной связи мыслей, вспомнил о моем давнем
дружке, о Коле Констанди. Жил такой грек в Балаклаве, владелец
и атаман рыбачьего баркаса" Светлана", великий пьяница и
величайший рыболов, который был в наших выходах в море моим
добрым наставником и свирепым командиром. Однажды он утром на
набережной возился над своим баркасом, очевидно, готовя его в
долгий путь. Я спросил:
-- Куда, Коля, пойдешь? Он мне ответил сурово:
-- Кирийа Мегало (что означало "господин Михаиле" или --
иначе -- "большой господин"), никогда не спрашивайте моряка,
куда он идет. Пойдет он туда, куда захотят судьба и погода.
Может быть, в Одест, на Тендровскую косу, а если подымется
трамонтана, то, пожалуй, унесет в Трапе-зунд или Анатолию, а
может, и так случится, что вот, как я есть, в кожаных рыбачьих
сапогах, придется мне пойти на морское дно, рыб кормить.
Это был хороший урок. Но что значит упорная воля привычки!
Несколько дней спустя я увидел, что Коля, разостлав на мостовой
скумбрийные сети, ползает по ним, как паук по паутине, штопая
порванные ячейки, и спросил его:
-- Где будешь бросать сети?
Вот тут-то он и привел меня в рыбачью веру.
-- Я же тебя учил, трах тарарах, что моряка, трах тах тах,
никогда не спрашивают, тарарах тах тах...-- и пошло и пошло
рыбачье проклятие, в котором упоминаются все одушевленные,
неодушевленные и даже отвлеченные предметы и понятия, за
исключением компаса и Николая Угодника...
И вот, в ночном свете этого далекого грубого воспоминания,
я вдруг глубоко почувствовал, как я был неправ, скучен и
назойлив в моем насильственном питании чужой гордой души. Я
спрашивал, например: изо всех тех, кто тебя любили, кого ты
любила страстнее? Или: многих ля ты любила до меня? Ты еще
думаешь о своем молодом моряке Джиованни? Тебе жаль его?
Ах, это русское ковыряние в своей и чужой душе! Да будет
оно проклято! В эту бессонную одинокую ночь я в темноте
несколько раз краснел от стыда за себя.
На другой день я рассказал ей о
слишком много ненужных и, пожалуй, бестактных вопросов. Надо
сознаться: мы, русские интеллигенты, всегда злоупотребляем
свободою делать пустые и неуклюжие вопросы как старым друзьям,
так и встречным пассажирам: "Откуда идете? Куда? А что это на
глазу у вас? Никак, ячмень?"
-- Ну да, ячмень, черт бы тебя побрал, но вовсе не ячмень
мне досаждает, а то, что до тебя тридцать таких же идиотов
предлагали мне тот же самый вопрос: "Сколько вам лет? А вашей
жене? Что же вы, батенька, так похудели? А почему это ваш сын
не похож ни на мать, ни на отца?" И без конца: где? куда?
зачем? почему? сколько? Русский мужик, солдат, рабочий был куда
меньше повинен в такой развязности.
Несколько недель понадобилось мне до полного утверждения
мысли, что одинаково противны и дурацкий вопрос, и надоедливое
излияние души. Вот тут-то, дорогой мой, и надо всегда понимать
мудрое правило: не делай ближнему того, что тебе самому было бы
противно.
Мария никогда не показывала неудовольствия или нетерпения.
Иногда она точно не слышала моего вопроса, а если я повторял
его, мило извинялась, иногда говорила: "Право, мой Мишика, это
тебе неинтересно". Но чаще она ловко и нежно переводила
разговор в другое русло.
Однажды ночью, лежа без сна в своем заводском павильоне,
я, по какой-то случайной связи мыслей, вспомнил о моем давнем
дружке, о Коле Констанди. Жил такой грек в Балаклаве, владелец
и атаман рыбачьего баркаса" Светлана", великий пьяница и
величайший рыболов, который был в наших выходах в море моим
добрым наставником и свирепым командиром. Однажды он утром на
набережной возился над своим баркасом, очевидно, готовя его в
долгий путь. Я спросил:
-- Куда, Коля, пойдешь? Он мне ответил сурово:
-- Кирийа Мегало (что означало "господин Михаиле" или --
иначе -- "большой господин"), никогда не спрашивайте моряка,
куда он идет. Пойдет он туда, куда захотят судьба и погода.
Может быть, в Одест, на Тендровскую косу, а если подымется
трамонтана, то, пожалуй, унесет в Трапе-зунд или Анатолию, а
может, и так случится, что вот, как я есть, в кожаных рыбачьих
сапогах, придется мне пойти на морское дно, рыб кормить.
Это был хороший урок. Но что значит упорная воля привычки!
Несколько дней спустя я увидел, что Коля, разостлав на мостовой
скумбрийные сети, ползает по ним, как паук по паутине, штопая
порванные ячейки, и спросил его:
-- Где будешь бросать сети?
Вот тут-то он и привел меня в рыбачью веру.
-- Я же тебя учил, трах тарарах, что моряка, трах тах тах,
никогда не спрашивают, тарарах тах тах...-- и пошло и пошло
рыбачье проклятие, в котором упоминаются все одушевленные,
неодушевленные и даже отвлеченные предметы и понятия, за
исключением компаса и Николая Угодника...
И вот, в ночном свете этого далекого грубого воспоминания,
я вдруг глубоко почувствовал, как я был неправ, скучен и
назойлив в моем насильственном питании чужой гордой души. Я
спрашивал, например: изо всех тех, кто тебя любили, кого ты
любила страстнее? Или: многих ля ты любила до меня? Ты еще
думаешь о своем молодом моряке Джиованни? Тебе жаль его?
Ах, это русское ковыряние в своей и чужой душе! Да будет
оно проклято! В эту бессонную одинокую ночь я в темноте
несколько раз краснел от стыда за себя.
На другой день я рассказал ей о