едного образа, как рисуют привидения на
картинах, и в то же время, я знаю, что она телесная: живая и
теплая, и чем скорее я разложу по местам марки, тем скорее
увижу ее в настоящем виде. Надо только спешить, спешить,
спешить...
Я просыпаюсь от спешки. Ночь. Тьма. Далеко в порту тонко,
длинно и печально свистит катер или паровозик. Я никак не
разберусь где левая, где правая сторона кровати, и долго шарю
руками в черной пустоте, пока не натыкаюсь на холодную стену.
Дыхание у меня коротко, сердце томится. Нахожу кнопку и
надавливаю ее. Свет быстро разливается по комнате. Смотрю на
часы: какая рань. Два без десяти.
И опять засыпаю. И опять гладкие, зеленоватые бетонные
стены, опять белые, сине-узорчатые изразцы, опять капризные,
проклятые марки... опять загадочный, видимый и невидимый образ
женщины, и опять просыпаюсь с томлением в сердце. Курю, пью
воду, гляжу на часы, укладываюсь на другой бок и опять засыпаю
и вижу тот же самый сон, и снова и снова... Мучение. Я знаю
давно, что эти надоедливые, какие-то многостворчатые составные
выдвижные сны снятся после больших душевных потрясений или
накануне их.
Последний раз я проснулся оттого, что моя постель внезапно
затряслась от мелких содроганий. Ревел в порту огромный
океанский пароход. Ревел поразительно низко, густо и мощно,
точно под моей комнатой, а на черном фоне этого
апокалипсического рева вышивал золотые спирали своей утренней
песни ничем непобедимый петух. Из узких прямых прорезей в окнах
струился параллельными линиями голубоватый свет утра.
Ночные сонные образы еще бродили неуловимо в полутемной
комнате: бетонная комната, изразцы, марки, нелепый труд,
отяжеление сердца... Сны ведь долго не покидают нас; их вкус,
их тон иногда слышатся на целый день. Но они таяли, таяли, а
когда я распахнул настежь ставни, то . исчез и их отдаленный
отзвук.
Было семь часов. Можно было бы разбудить Анри, но я
предпочел спуститься вниз. Ресторан был еще заперт, а выход из
отеля был на внутреннем крючке. Я вышел на улицу, прошел налево
и в маленьком кабачке угольщиков выпил кофе с ромом. Потом
вернулся домой и, не раздеваясь, крепко заснул -- без снов.
Точно в десять часов, как и было условлено, ко мне вошел
Анри с кофеем, молоком и круассанами. Обменялись добрым днем. Я
льстил Анри. Я его назвал и моим стариком, н моим добрым
другом. (Ведь мы были давно знакомы.) Я его спросил:
-- Скажите, Анри, кто была эта вчерашняя дама?
Он сделал глупое лицо -- скосил глаза и слегка разинул
рот.
-- Дама, мсье? Какая дама?
У этого бандита был совершенно невинный вид. Я
рассердился:
-- Черт бы вас побрал, мой очень дорогой Анри! Да та самая
дама, которая со мною сидела вчера, рядом, в ресторане, внизу.
-- Увы, я не помню, мсье. Как хотите, не помню.
-- Ну, та самая, которая потребовала шампанское "Мумм".
-- Извините меня, мсье, уверяю вас, что не помню.
-- Ах, черт! Наконец, та самая, которая уплатила весь
счет, хотя я и показывал вам знаками, что вы меня ставите в
самое идиотское положение. Не стройте же дурака, мой старый
Анри, прошу вас.
Но Анри был холоден, непроницаем и равнодушен.
-- Что вы хотите от меня, дорогой господин? У нас в
ресторане бывают ежедневно сотни мужчин и дам. Трудно всех
упомнить...
картинах, и в то же время, я знаю, что она телесная: живая и
теплая, и чем скорее я разложу по местам марки, тем скорее
увижу ее в настоящем виде. Надо только спешить, спешить,
спешить...
Я просыпаюсь от спешки. Ночь. Тьма. Далеко в порту тонко,
длинно и печально свистит катер или паровозик. Я никак не
разберусь где левая, где правая сторона кровати, и долго шарю
руками в черной пустоте, пока не натыкаюсь на холодную стену.
Дыхание у меня коротко, сердце томится. Нахожу кнопку и
надавливаю ее. Свет быстро разливается по комнате. Смотрю на
часы: какая рань. Два без десяти.
И опять засыпаю. И опять гладкие, зеленоватые бетонные
стены, опять белые, сине-узорчатые изразцы, опять капризные,
проклятые марки... опять загадочный, видимый и невидимый образ
женщины, и опять просыпаюсь с томлением в сердце. Курю, пью
воду, гляжу на часы, укладываюсь на другой бок и опять засыпаю
и вижу тот же самый сон, и снова и снова... Мучение. Я знаю
давно, что эти надоедливые, какие-то многостворчатые составные
выдвижные сны снятся после больших душевных потрясений или
накануне их.
Последний раз я проснулся оттого, что моя постель внезапно
затряслась от мелких содроганий. Ревел в порту огромный
океанский пароход. Ревел поразительно низко, густо и мощно,
точно под моей комнатой, а на черном фоне этого
апокалипсического рева вышивал золотые спирали своей утренней
песни ничем непобедимый петух. Из узких прямых прорезей в окнах
струился параллельными линиями голубоватый свет утра.
Ночные сонные образы еще бродили неуловимо в полутемной
комнате: бетонная комната, изразцы, марки, нелепый труд,
отяжеление сердца... Сны ведь долго не покидают нас; их вкус,
их тон иногда слышатся на целый день. Но они таяли, таяли, а
когда я распахнул настежь ставни, то . исчез и их отдаленный
отзвук.
Было семь часов. Можно было бы разбудить Анри, но я
предпочел спуститься вниз. Ресторан был еще заперт, а выход из
отеля был на внутреннем крючке. Я вышел на улицу, прошел налево
и в маленьком кабачке угольщиков выпил кофе с ромом. Потом
вернулся домой и, не раздеваясь, крепко заснул -- без снов.
Точно в десять часов, как и было условлено, ко мне вошел
Анри с кофеем, молоком и круассанами. Обменялись добрым днем. Я
льстил Анри. Я его назвал и моим стариком, н моим добрым
другом. (Ведь мы были давно знакомы.) Я его спросил:
-- Скажите, Анри, кто была эта вчерашняя дама?
Он сделал глупое лицо -- скосил глаза и слегка разинул
рот.
-- Дама, мсье? Какая дама?
У этого бандита был совершенно невинный вид. Я
рассердился:
-- Черт бы вас побрал, мой очень дорогой Анри! Да та самая
дама, которая со мною сидела вчера, рядом, в ресторане, внизу.
-- Увы, я не помню, мсье. Как хотите, не помню.
-- Ну, та самая, которая потребовала шампанское "Мумм".
-- Извините меня, мсье, уверяю вас, что не помню.
-- Ах, черт! Наконец, та самая, которая уплатила весь
счет, хотя я и показывал вам знаками, что вы меня ставите в
самое идиотское положение. Не стройте же дурака, мой старый
Анри, прошу вас.
Но Анри был холоден, непроницаем и равнодушен.
-- Что вы хотите от меня, дорогой господин? У нас в
ресторане бывают ежедневно сотни мужчин и дам. Трудно всех
упомнить...