ум? -- И крепко приложила теплую
маленькую ладонь к моим губам. И когда она потом говорила -- то
постоянно: или нежно гладила мои щеки, или, отделивши вихор на
моей голове, навивала колечками волосы на свои пальцы и
распускала, или клала руку на мое колено. Мы были вдвоем, мои
губы еще помнили ее недавний неторопливый поцелуй, но
предприимчивость кентавра уже покинула меня. Она продолжала:
-- Я люблю русских. В них бродит молодая раса, которая еще
долго не выльется в скучные общие формы. Я ценю их мужество,
твердость и ясность, с какой они несут свои несчастия. Мне
нравится, как они поют, танцуют и говорят. Их живопись
изумительна. Русской литературы я не знаю... Пробовала читать,
чувствую какую-то большую внутреннюю силу, но не понимаю... не
умею понять. Скучно...
-- В другой раз я видела вас в соборе Notre Dame de la
Guarda, вы ставили свечку мадонне. В следующий раз я видела,
как вы с вашими друзьями -- вас было трое -- наняли лодку у
старого кривоглазого Онезима и поплыли на остров Иф. Скажу вам
без лести, вы отлично гребете. И последний раз -- сегодня.
Признаюсь, я была немного экстравагантна, и вас это немного
покоробило. Не правда ли? Но уверяю вас, я не всегда бываю
такая. Вы не поверите, я иногда очень застенчива, а застенчивые
люди склонны делать глупости, Мне давно хотелось познакомиться
с вами. Мне казалось, что в вас я найду доброго друга.
-- Друга! -- вздохнул я меланхолично.
-- Может быть, и больше. Я ничего не знаю наперед. Не
придете ли вы завтра в полдень в этот же ресторан?
Предупреждаю, я вам скажу или очень, очень много, или ничего не
скажу. Во всяком случае, завтра в двенадцать. Согласны?
-- Благодарю вас. Я здесь ночую. Может быть, проводить
вас?
-- Да, только до улицы. Внизу меня ждет автомобиль. Я
светил ей, спускаясь по крутой лестнице. На последней ступеньке
я не выдержал и поцеловал ее в затылок. Она нервно вздрогнула,
но промолчала. Удивительно: ее кожа нежно благоухала резедой,
так же, как ею пахнет море после прибоя и шейка девочки до
десяти лет. Мальчишки -- те пахнут воробьем.
"Monsieur Michica et madame Reseda",-- подумал я в темноте
по-французски и улыбнулся,
Глава III. СУПЕРКАРГО
Вообрази себе большую бетонную комнату, в зеленоватом
тусклом освещении. В ней нет ничего, кроме деревянного,
некрашеного стола, на котором аккуратными рядами разложены штук
тридцать - сорок голландских печных кафелей, ну, вот тех самых
изразцов с незатейливым синим рисунком, которые нам так были
любы на наших "голанках". И на каждой из этих плиток мне
приказано кем-то раскладывать правильными линиями, в строгом
порядке, старые почтовые марки разных цветов, годов и стран,
каждую -- по своей категории. Но огромная бельевая корзина,
стоящая на полу, подле меня, переполнена марками свыше верха.
Когда, черт возьми, окончу я эту идиотскую работу? Глаза мои
устали и плохо видят; руки тяжелы, неловки и не хотят меня
слушаться; марки прилипают к пальцам и разлетаются во все
стороны от моего дыхания.
Но не это самое главное. Самое важное в том, что окончания
моей работы ждет нетерпеливо какая-то знакомая, но забытая
мною, непонятная женщина. Она невидима, но угадывается мною.
Она -- вроде колеблющейся неясной фигуры духа на спиритических
сеансах или туманного бл
маленькую ладонь к моим губам. И когда она потом говорила -- то
постоянно: или нежно гладила мои щеки, или, отделивши вихор на
моей голове, навивала колечками волосы на свои пальцы и
распускала, или клала руку на мое колено. Мы были вдвоем, мои
губы еще помнили ее недавний неторопливый поцелуй, но
предприимчивость кентавра уже покинула меня. Она продолжала:
-- Я люблю русских. В них бродит молодая раса, которая еще
долго не выльется в скучные общие формы. Я ценю их мужество,
твердость и ясность, с какой они несут свои несчастия. Мне
нравится, как они поют, танцуют и говорят. Их живопись
изумительна. Русской литературы я не знаю... Пробовала читать,
чувствую какую-то большую внутреннюю силу, но не понимаю... не
умею понять. Скучно...
-- В другой раз я видела вас в соборе Notre Dame de la
Guarda, вы ставили свечку мадонне. В следующий раз я видела,
как вы с вашими друзьями -- вас было трое -- наняли лодку у
старого кривоглазого Онезима и поплыли на остров Иф. Скажу вам
без лести, вы отлично гребете. И последний раз -- сегодня.
Признаюсь, я была немного экстравагантна, и вас это немного
покоробило. Не правда ли? Но уверяю вас, я не всегда бываю
такая. Вы не поверите, я иногда очень застенчива, а застенчивые
люди склонны делать глупости, Мне давно хотелось познакомиться
с вами. Мне казалось, что в вас я найду доброго друга.
-- Друга! -- вздохнул я меланхолично.
-- Может быть, и больше. Я ничего не знаю наперед. Не
придете ли вы завтра в полдень в этот же ресторан?
Предупреждаю, я вам скажу или очень, очень много, или ничего не
скажу. Во всяком случае, завтра в двенадцать. Согласны?
-- Благодарю вас. Я здесь ночую. Может быть, проводить
вас?
-- Да, только до улицы. Внизу меня ждет автомобиль. Я
светил ей, спускаясь по крутой лестнице. На последней ступеньке
я не выдержал и поцеловал ее в затылок. Она нервно вздрогнула,
но промолчала. Удивительно: ее кожа нежно благоухала резедой,
так же, как ею пахнет море после прибоя и шейка девочки до
десяти лет. Мальчишки -- те пахнут воробьем.
"Monsieur Michica et madame Reseda",-- подумал я в темноте
по-французски и улыбнулся,
Глава III. СУПЕРКАРГО
Вообрази себе большую бетонную комнату, в зеленоватом
тусклом освещении. В ней нет ничего, кроме деревянного,
некрашеного стола, на котором аккуратными рядами разложены штук
тридцать - сорок голландских печных кафелей, ну, вот тех самых
изразцов с незатейливым синим рисунком, которые нам так были
любы на наших "голанках". И на каждой из этих плиток мне
приказано кем-то раскладывать правильными линиями, в строгом
порядке, старые почтовые марки разных цветов, годов и стран,
каждую -- по своей категории. Но огромная бельевая корзина,
стоящая на полу, подле меня, переполнена марками свыше верха.
Когда, черт возьми, окончу я эту идиотскую работу? Глаза мои
устали и плохо видят; руки тяжелы, неловки и не хотят меня
слушаться; марки прилипают к пальцам и разлетаются во все
стороны от моего дыхания.
Но не это самое главное. Самое важное в том, что окончания
моей работы ждет нетерпеливо какая-то знакомая, но забытая
мною, непонятная женщина. Она невидима, но угадывается мною.
Она -- вроде колеблющейся неясной фигуры духа на спиритических
сеансах или туманного бл