Она скрылась. Я еще долго глядел в темноту, прислушиваясь к частым,
удалявшимся от меня шагам. Вдруг внезапный ужас предчувствия охватил меня.
Мне неудержимо захотелось побежать вслед за Олесей, догнать ее и просить,
умолять, даже требовать, если нужно, чтобы она не шла в церковь. Но я
сдержал свой неожиданный порыв и даже - помню, - пускаясь в дорогу,
проговорил вслух:
- Кажется, вы сами, дорогой мой Ванечка, заразились суеверием.
О, боже мой! Зачем я не послушался тогда смутного влечения сердца, которое
- я теперь, безусловно, верю в это! - никогда не ошибается в своих быстрых
тайных предчувствиях?
XII
На другой день после этого свидания пришелся как раз праздник св. Троицы,
выпавший в этом году на день великомученика Тимофея, когда, по народным
сказаниям, бывают знамения перед неурожаем. Село Переброд в церковном
отношении считалось приписным, то есть в нем хотя и была своя церковь, но
отдельного священника при ней не полагалось, а наезжал изредка, постом и по
большим праздникам, священник села Волчьего.
Мне в этот день необходимо было съездить по служебным делам в соседнее
местечко, и я отправился туда часов в восемь утра, еще по холодку, верхом.
Для разъездов я давно уже купил себе небольшого жеребчика лет шести-семи,
происходившего из местной неказистой породы, но очень любовно и тщательно
выхоленного прежним владельцем, уездным землемером. Лошадь звали
Таранчиком. Я сильно привязался к этому милому животному, с крепкими,
тоненькими, точеными ножками, с косматой челкой, из-под которой сердито и
недоверчиво выглядывали огненные глазки, с крепкими, энергично сжатыми
губами. Масти он был довольно редкой и смешной: весь серый, мышастый, и
только по крупу у него шли пестрые, белые и черные пятна.
Мне пришлось проезжать через все село. Большая зеленая площадь, идущая от
церкви до кабака, была сплошь занята длинными рядами телег, в которых с
женами и детьми приехали на праздник крестьяне окрестных деревень: Волоши,
Зульни и Печаловки. Между телегами сновали люди. Несмотря на ранний час и
строгие постановления, между ними уже замечались пьяные (водкой по
праздникам и в ночное время торговал потихоньку бывший шинкарь Сруль). Утро
было безветренное, душное. В воздухе парило, и день обещал быть нестерпимо
жарким. На раскаленном и точно подернутом серебристой пылью небе не
показывалось ни одного облачка.
Справив все, что мне нужно было в местечке, я перекусил на скорую руку в
заезжем доме фаршированной еврейской щукой, запил ее прескверным, мутным
пивом и отправился домой. Но, проезжая мимо кузницы, я вспомнил, что у
Таранчика давно уже хлябает подкова на левой передней, и остановился, чтобы
перековать лошадь. Это заняло у меня еще часа полтора времени, так что,
когда я подъезжал к перебродской околице, было уже между четырьмя и пятью
часами пополудни.
Вся площадь кишмя кишела пьяным, галдящим народом. Ограду и крыльцо кабака
буквально запрудили, толкая и давя друг друга, покупатели; перебродские
крестьяне перемешались с приезжими, рассевшись на траве, в тени повозок.
Повсюду виднелись запрокинутые назад головы и поднятые вверх бутылки.
Трезвых уже не было ни одного человека. Общее опьянение дошло до того
предела, когда мужик начинает бурно и хвастливо преувеличивать свой хмель,
когда все движения его приобретают расслабленную и грузную размашистость,
когда вместо того, например, чтобы утвердительно кивнуть головой, он
оседает вниз всем туловищем, сгибает колени и, вдр
удалявшимся от меня шагам. Вдруг внезапный ужас предчувствия охватил меня.
Мне неудержимо захотелось побежать вслед за Олесей, догнать ее и просить,
умолять, даже требовать, если нужно, чтобы она не шла в церковь. Но я
сдержал свой неожиданный порыв и даже - помню, - пускаясь в дорогу,
проговорил вслух:
- Кажется, вы сами, дорогой мой Ванечка, заразились суеверием.
О, боже мой! Зачем я не послушался тогда смутного влечения сердца, которое
- я теперь, безусловно, верю в это! - никогда не ошибается в своих быстрых
тайных предчувствиях?
XII
На другой день после этого свидания пришелся как раз праздник св. Троицы,
выпавший в этом году на день великомученика Тимофея, когда, по народным
сказаниям, бывают знамения перед неурожаем. Село Переброд в церковном
отношении считалось приписным, то есть в нем хотя и была своя церковь, но
отдельного священника при ней не полагалось, а наезжал изредка, постом и по
большим праздникам, священник села Волчьего.
Мне в этот день необходимо было съездить по служебным делам в соседнее
местечко, и я отправился туда часов в восемь утра, еще по холодку, верхом.
Для разъездов я давно уже купил себе небольшого жеребчика лет шести-семи,
происходившего из местной неказистой породы, но очень любовно и тщательно
выхоленного прежним владельцем, уездным землемером. Лошадь звали
Таранчиком. Я сильно привязался к этому милому животному, с крепкими,
тоненькими, точеными ножками, с косматой челкой, из-под которой сердито и
недоверчиво выглядывали огненные глазки, с крепкими, энергично сжатыми
губами. Масти он был довольно редкой и смешной: весь серый, мышастый, и
только по крупу у него шли пестрые, белые и черные пятна.
Мне пришлось проезжать через все село. Большая зеленая площадь, идущая от
церкви до кабака, была сплошь занята длинными рядами телег, в которых с
женами и детьми приехали на праздник крестьяне окрестных деревень: Волоши,
Зульни и Печаловки. Между телегами сновали люди. Несмотря на ранний час и
строгие постановления, между ними уже замечались пьяные (водкой по
праздникам и в ночное время торговал потихоньку бывший шинкарь Сруль). Утро
было безветренное, душное. В воздухе парило, и день обещал быть нестерпимо
жарким. На раскаленном и точно подернутом серебристой пылью небе не
показывалось ни одного облачка.
Справив все, что мне нужно было в местечке, я перекусил на скорую руку в
заезжем доме фаршированной еврейской щукой, запил ее прескверным, мутным
пивом и отправился домой. Но, проезжая мимо кузницы, я вспомнил, что у
Таранчика давно уже хлябает подкова на левой передней, и остановился, чтобы
перековать лошадь. Это заняло у меня еще часа полтора времени, так что,
когда я подъезжал к перебродской околице, было уже между четырьмя и пятью
часами пополудни.
Вся площадь кишмя кишела пьяным, галдящим народом. Ограду и крыльцо кабака
буквально запрудили, толкая и давя друг друга, покупатели; перебродские
крестьяне перемешались с приезжими, рассевшись на траве, в тени повозок.
Повсюду виднелись запрокинутые назад головы и поднятые вверх бутылки.
Трезвых уже не было ни одного человека. Общее опьянение дошло до того
предела, когда мужик начинает бурно и хвастливо преувеличивать свой хмель,
когда все движения его приобретают расслабленную и грузную размашистость,
когда вместо того, например, чтобы утвердительно кивнуть головой, он
оседает вниз всем туловищем, сгибает колени и, вдр