уг потеряв устойчивость,
беспомощно пятится назад. Ребятишки возились и визжали тут же, под ногами
лошадей, равнодушно жевавших сено. В ином месте баба, сама еле держась на
ногах, с плачем и руганью тащила домой за рукав упиравшегося, безобразно
пьяного мужа... В тени забора густая кучка, человек в двадцать мужиков и
баб, тесно обсела слепого лирника, и его дрожащий, гнусавый тенор,
сопровождаемый звенящим монотонным жужжанием инструмента, резко выделялся
из сплошного гула толпы. Еще издали услышал я знакомые слова "думки":
Ой зийшла зоря, тай вечирняя
Над Почаевым стала.
Ой вышло вийско турецкое,
Як та черная хмара...
Дальше в этой думке рассказывается о том, как турки, не осилив Почаевской
лавры приступом, порешили взять ее хитростью. С этой целью они послали, как
буд-то бы в дар монастырю, огромную свечу, начиненную порохом. Привезли эту
свечу на двенадцати парах волов, и обрадованные монахи уже хотели возжечь
ее перед иконой Почаевской божией матери, но бог не допустил совершиться
злодейскому замыслу.
А приснилося старшему чтецу:
Той свичи не брати,
Вывезти ей в чистое поле,
Сокирами зрубати.
И вот иноки
Вывезлы ей в чистое поле,
Сталы ей рубати,
Кули и патроны на вси стороны,
Сталы - геть! - роскидати...
Невыносимо жаркий воздух, казалось, весь был насыщен отвратительным
смешанным запахом перегоревшей водки, лука, овчинных тулупов, крепкой
махорки-бакуна и испарений грязных человеческих тел. Пробираясь осторожно
между людьми и с трудом удерживая мотавшего головой Таранчика, я не мог не
заметить, что со всех сторон меня провожали бесцеремонные, любопытные и
враждебные взгляды. Против обыкновения, ни один человек не снял шапки, но
шум как будто бы утих при моем появлении. Вдруг где-то в самой середине
толпы раздался пьяный, хриплый выкрик, который я, однако, ясно не
расслышал, но в ответ на него раздался сдержанный хохот. Какой-то женский
голос стал испуганно урезонивать горлана:
- Тише ты, дурень... Чего орешь! Услышит...
- А что мне, что услышит? - продолжал задорно мужик. - Что же он мне,
начальство, что ли? Он только в лесу у своей...
Омерзительная, длинная, ужасная фраза повисла в воздухе вместе со взрывом
неистового хохота. Я быстро повернул назад лошадь и судорожно сжал рукоятку
нагайки, охваченный той безумной яростью, которая ничего не видит, ни о чем
не думает и ничего не боится. И вдруг странная, болезненная, тоскливая
мысль промелькнула у меня в голове: "Все это уже происходило когда-то,
много, много лет тому назад в моей жизни... Так же горячо палило солнце...
Так же была залита шумящим, возбужденным народом огромная площадь... Так же
обернулся я назад в припадке бешеного гнева... Но где это было? Когда?
Когда?.." Я опустил нагайку и галопом поскакал к дому.
Ярмола, медленно вышедший из кухни, принял у меня лошадь и сказал грубо:
- Там, паныч, у вас в комнате сидит из Мариновской экономии приказчик.
Мне почудилось, что он хочет еще что-то прибавить, очень важное для меня и
неприятное, мне показалось даже, что по лицу его скользнуло беглое
выражение злой насмешки. Я нарочно задержался в дверях и с вызовом
оглянулся на Ярмолу. Но он уже, не глядя на меня, тащил за узду лошадь,
которая вытягивала вперед шею и осторожно переступала ногами.
В моей комнате я застал конторщика соседнего имения - Никиту Назарыча
Мищенку. Он был в сером пиджачке с огромными рыжими клетками, в узких
брючках василькового цвета и в огненно-красном галстуке, с припома
беспомощно пятится назад. Ребятишки возились и визжали тут же, под ногами
лошадей, равнодушно жевавших сено. В ином месте баба, сама еле держась на
ногах, с плачем и руганью тащила домой за рукав упиравшегося, безобразно
пьяного мужа... В тени забора густая кучка, человек в двадцать мужиков и
баб, тесно обсела слепого лирника, и его дрожащий, гнусавый тенор,
сопровождаемый звенящим монотонным жужжанием инструмента, резко выделялся
из сплошного гула толпы. Еще издали услышал я знакомые слова "думки":
Ой зийшла зоря, тай вечирняя
Над Почаевым стала.
Ой вышло вийско турецкое,
Як та черная хмара...
Дальше в этой думке рассказывается о том, как турки, не осилив Почаевской
лавры приступом, порешили взять ее хитростью. С этой целью они послали, как
буд-то бы в дар монастырю, огромную свечу, начиненную порохом. Привезли эту
свечу на двенадцати парах волов, и обрадованные монахи уже хотели возжечь
ее перед иконой Почаевской божией матери, но бог не допустил совершиться
злодейскому замыслу.
А приснилося старшему чтецу:
Той свичи не брати,
Вывезти ей в чистое поле,
Сокирами зрубати.
И вот иноки
Вывезлы ей в чистое поле,
Сталы ей рубати,
Кули и патроны на вси стороны,
Сталы - геть! - роскидати...
Невыносимо жаркий воздух, казалось, весь был насыщен отвратительным
смешанным запахом перегоревшей водки, лука, овчинных тулупов, крепкой
махорки-бакуна и испарений грязных человеческих тел. Пробираясь осторожно
между людьми и с трудом удерживая мотавшего головой Таранчика, я не мог не
заметить, что со всех сторон меня провожали бесцеремонные, любопытные и
враждебные взгляды. Против обыкновения, ни один человек не снял шапки, но
шум как будто бы утих при моем появлении. Вдруг где-то в самой середине
толпы раздался пьяный, хриплый выкрик, который я, однако, ясно не
расслышал, но в ответ на него раздался сдержанный хохот. Какой-то женский
голос стал испуганно урезонивать горлана:
- Тише ты, дурень... Чего орешь! Услышит...
- А что мне, что услышит? - продолжал задорно мужик. - Что же он мне,
начальство, что ли? Он только в лесу у своей...
Омерзительная, длинная, ужасная фраза повисла в воздухе вместе со взрывом
неистового хохота. Я быстро повернул назад лошадь и судорожно сжал рукоятку
нагайки, охваченный той безумной яростью, которая ничего не видит, ни о чем
не думает и ничего не боится. И вдруг странная, болезненная, тоскливая
мысль промелькнула у меня в голове: "Все это уже происходило когда-то,
много, много лет тому назад в моей жизни... Так же горячо палило солнце...
Так же была залита шумящим, возбужденным народом огромная площадь... Так же
обернулся я назад в припадке бешеного гнева... Но где это было? Когда?
Когда?.." Я опустил нагайку и галопом поскакал к дому.
Ярмола, медленно вышедший из кухни, принял у меня лошадь и сказал грубо:
- Там, паныч, у вас в комнате сидит из Мариновской экономии приказчик.
Мне почудилось, что он хочет еще что-то прибавить, очень важное для меня и
неприятное, мне показалось даже, что по лицу его скользнуло беглое
выражение злой насмешки. Я нарочно задержался в дверях и с вызовом
оглянулся на Ярмолу. Но он уже, не глядя на меня, тащил за узду лошадь,
которая вытягивала вперед шею и осторожно переступала ногами.
В моей комнате я застал конторщика соседнего имения - Никиту Назарыча
Мищенку. Он был в сером пиджачке с огромными рыжими клетками, в узких
брючках василькового цвета и в огненно-красном галстуке, с припома