спода во
фраках- какие-то прыщи!--говорят: "Позвольте-с, мы чудесно знаем историю
русского народа и лучше всех понимаем, что этому народу надобно. Вот мы ему
сейчас пропишем рецепт, и он у нас сейчас..." Народ живет в грязи и
невежестве, надо ему, значит, выписать персидского порошку, и каждому чтобы
на руки азбуку-копейку. О-о! Кто только не знает этот добрый, старый, верный
русский народ. Урядник всыпал мужику туда, откуда ноги растут, выпил рюмку
водки, крякнул и хвастается: "Я свой народишко знаю во как!" Становой
говорит гордо: "Мой народ меня знает, но и я знаю
238
мой народ!" Губернатор говорит и трясет головой: "Я и народ -- мы
понимаем друг друга". А тут же рядом торчит этакий интеллигент стрюцкий,
вроде вас, Клавдий Иванович, и тоже чирикает: "Кто? Народ? Это мы сейчас,
моментально... Вот тут книжка, и в книжке все это О'бъяснено: и всякие
исторические законы, и душа великого русского народа, и все такое прочее". И
никто ничего не понимает: ни вы, ни я, ни поп, ни дьякон, ни помещик, ни
урядник, ни черт, ни дьявол, ни сам мужик. Душа народа! Душа этого народа
так же темна для нас, как душа коровы, если вы хотите знать!
-- Виноват, Сергей Фирсыч, позвольте...
-- Нет, уж вы мне позвольте. Будем говорить поочередно: сначала я, а
потом вы, или, наоборот, сначала вы, а потом я. Вместе говорить неудобно. Я
только хотел сказать...
-- Нет, я хочу только...
И вот между ними закипает тяжелый, бесконечный, оскорбительный, скучный
русский спор. Какой-нибудь отросток мысли, придирка к слову, к сравнению,
случайно и вздорно увлекают их внимание в сторону, и, дойдя до тупика, они
уже не помнят, как вошли в него. Промежуточные этапы исчезли бесследно; надо
схватиться поскорее за первую мысль противника, какая отыщется в памяти,
чтобы продлить спер и оставить за собою последнее слово.
Фельдшер уже начинает говорить грубости. У него вырываются слова вроде:
ерунда, глупость, чушь, чепуха. В разговоре он откидывает назад голову,
отчего волосы разлетаются в стороны, и то и дело тычет резко и прямо перед
собою вытянутой рукой. Учитель же говорит жалобно, дрожащим обиженным
голоском, и ребром ладони, робко выставленной из-под мышки, точно рубит
воздух на одном месте.
-- Ну да ладно! -- говорит, наконец, с неудовольствием Смирнов. --
Начнешь с вами, так и сам не рад. Давай-ка лучше в козла... Угощайте: кому
сдавать? Вам.
Они играют с полчаса в карты, оба серьезны. Изредка произносят
вполголоса: "крали, бордадым, мирю да под тебя, замирил, фоска, захаживай,
крести, вини,
239
т
буби..." Разбухшие темные карты падают на стол, как блины.
Потом они расходятся. Иногда фельдшер немного провожает Астреина,
который побаивается волков. На "рыльце им кидается под ноги Друг. Он
изгибается, тычет холодным носом в руки и повизгивает. Деревня тиха и темна,
как мертвая. Из снежной пелеиы едва выглядывают, чернея, треугольники
чердаков. Крыши слабо и зловеще белеют на мутном небе.
У крыльца, вдоль стены, лежит кверху дном лодка, занесенная снегом. И
почти каждый вечер перед прощанием фельдшер говорит:
-- Подождите, Клавдий Иваныч, вот придет весна, дождемся половодья --
тогда мы с вами спустим лодочку в запруде. У мельницы, батенька, вот какие
щуки попадаются!
Иногда же он предлагает, дразнясь:
фраках- какие-то прыщи!--говорят: "Позвольте-с, мы чудесно знаем историю
русского народа и лучше всех понимаем, что этому народу надобно. Вот мы ему
сейчас пропишем рецепт, и он у нас сейчас..." Народ живет в грязи и
невежестве, надо ему, значит, выписать персидского порошку, и каждому чтобы
на руки азбуку-копейку. О-о! Кто только не знает этот добрый, старый, верный
русский народ. Урядник всыпал мужику туда, откуда ноги растут, выпил рюмку
водки, крякнул и хвастается: "Я свой народишко знаю во как!" Становой
говорит гордо: "Мой народ меня знает, но и я знаю
238
мой народ!" Губернатор говорит и трясет головой: "Я и народ -- мы
понимаем друг друга". А тут же рядом торчит этакий интеллигент стрюцкий,
вроде вас, Клавдий Иванович, и тоже чирикает: "Кто? Народ? Это мы сейчас,
моментально... Вот тут книжка, и в книжке все это О'бъяснено: и всякие
исторические законы, и душа великого русского народа, и все такое прочее". И
никто ничего не понимает: ни вы, ни я, ни поп, ни дьякон, ни помещик, ни
урядник, ни черт, ни дьявол, ни сам мужик. Душа народа! Душа этого народа
так же темна для нас, как душа коровы, если вы хотите знать!
-- Виноват, Сергей Фирсыч, позвольте...
-- Нет, уж вы мне позвольте. Будем говорить поочередно: сначала я, а
потом вы, или, наоборот, сначала вы, а потом я. Вместе говорить неудобно. Я
только хотел сказать...
-- Нет, я хочу только...
И вот между ними закипает тяжелый, бесконечный, оскорбительный, скучный
русский спор. Какой-нибудь отросток мысли, придирка к слову, к сравнению,
случайно и вздорно увлекают их внимание в сторону, и, дойдя до тупика, они
уже не помнят, как вошли в него. Промежуточные этапы исчезли бесследно; надо
схватиться поскорее за первую мысль противника, какая отыщется в памяти,
чтобы продлить спер и оставить за собою последнее слово.
Фельдшер уже начинает говорить грубости. У него вырываются слова вроде:
ерунда, глупость, чушь, чепуха. В разговоре он откидывает назад голову,
отчего волосы разлетаются в стороны, и то и дело тычет резко и прямо перед
собою вытянутой рукой. Учитель же говорит жалобно, дрожащим обиженным
голоском, и ребром ладони, робко выставленной из-под мышки, точно рубит
воздух на одном месте.
-- Ну да ладно! -- говорит, наконец, с неудовольствием Смирнов. --
Начнешь с вами, так и сам не рад. Давай-ка лучше в козла... Угощайте: кому
сдавать? Вам.
Они играют с полчаса в карты, оба серьезны. Изредка произносят
вполголоса: "крали, бордадым, мирю да под тебя, замирил, фоска, захаживай,
крести, вини,
239
т
буби..." Разбухшие темные карты падают на стол, как блины.
Потом они расходятся. Иногда фельдшер немного провожает Астреина,
который побаивается волков. На "рыльце им кидается под ноги Друг. Он
изгибается, тычет холодным носом в руки и повизгивает. Деревня тиха и темна,
как мертвая. Из снежной пелеиы едва выглядывают, чернея, треугольники
чердаков. Крыши слабо и зловеще белеют на мутном небе.
У крыльца, вдоль стены, лежит кверху дном лодка, занесенная снегом. И
почти каждый вечер перед прощанием фельдшер говорит:
-- Подождите, Клавдий Иваныч, вот придет весна, дождемся половодья --
тогда мы с вами спустим лодочку в запруде. У мельницы, батенька, вот какие
щуки попадаются!
Иногда же он предлагает, дразнясь: