вдовцом, опустив увеличившиеся руки,
чуть шевеля губами в ответ на совет облегчить запор горя слезами, и
смотрел туманным глазом, как она сморкается (тройственный союз - это
лучше), и когда, рассеянно, но жадно занимаясь ветчиной, она говорила
такие вещи, как "По крайней мере, не долго страдала" или "Слава Богу,
что в беспамятстве", сгущенно подразумевая, что страдания и сон суть
естественный удел человека и что у червей добрые личики, а что главное
плавание на спине происходит в блаженной стратосфере, он едва не ответил
ей, что сама по себе смерть всегда была и будет похабной дурой, да
вовремя сообразил, что его утешительница может неприятно усомниться в
его способности дать отроковице религиозно-нравственное воспитание.
На похоронах народу было совсем мало (но почему-то явился один из
его прежних полуприятелей - золотых дел мастер с женой), и потом, в
обратном автомобиле, полная дама (бывшая также на его шутовской свадьбе)
говорила ему, участливо, но и внушительно (он сидел, головы не поднимая
- голова от езды колебалась), что теперь-то по крайней мере ненормальное
положение ребенка должно измениться (приятельница бывшей особы
притворилась, что смотрит на улицу) и что в отеческой заботе он
непременно найдет должное утешение, а другая (бесконечно отдаленная
родственница покойной) вмешалась и сказала: "Девчоночка-то
прехорошенькая! Придется вам смотреть в оба - и так уже не по летам
крупненькая, а годика через три так и будут липнуть молодые люди - забот
не оберетесь", - и он про себя хохотал, хохотал на пуховиках счастья.
Накануне, в ответ на новую телеграмму ("Беспокоюсь как здоровье
целую" - причем этот вписанный в бланк поцелуй был уже первым настоящим)
пришло сообщение, что у обоих жар спал, и перед отъездом восвояси все
еще сморкавшаяся женщина спросила, показывая шкатулку, может ли она
взять это для девочки (какие-то материнские мелочи заветной давности), а
затем поинтересовалась, как и что будет дальше. Только тогда, крайне
замедленным голосом, точно каждый слог был преодолением скорбной немоты,
с паузами и без всякого выражения он ей доложил, как и что будет,
поблагодарил за годовой присмотр и предупредил, что ровно через две
недели он заедет за дочерью (так и вымолвил), чтобы взять ее с собой на
юг, а оттуда, вероятно, за границу. "Да, это мудро, - ответила та с
облегчением (слегка разбавленным, будем надеяться, мыслью, что последнее
время она на питомице, вероятно, подрабатывала). - Поезжайте,
рассейтесь, ничто так не врачует горя".
Эти две недели были нужны ему для устройства своих дел - с таким
расчетом, чтобы по крайней мере год не думать о них, - а там будет
видно. Пришлось продать кое-что из собственных экземпляров. А
укладываясь, он случайно нашел в столе некогда подобранную монету (между
прочим, оказавшуюся фальшивой) и усмехнулся: талисман уже отслужил.
Когда он сел в поезд, послезавтрашний адрес все еще был как берег в
тумане зноя, предварительный символ будущей анонимности; он всего лишь
наметил, где, по пути на этот мерцающий юг, заночуют, но не считал
нужным предрешать дальнейшее новоселье. Все равно где - место украсит
босая ножка; все равно куда - только бы унести - и потеряться в лазури.
Грифы столбов пролетали со спазмами гортанной музыки. Дрожь в
перегородках вагона была как т
чуть шевеля губами в ответ на совет облегчить запор горя слезами, и
смотрел туманным глазом, как она сморкается (тройственный союз - это
лучше), и когда, рассеянно, но жадно занимаясь ветчиной, она говорила
такие вещи, как "По крайней мере, не долго страдала" или "Слава Богу,
что в беспамятстве", сгущенно подразумевая, что страдания и сон суть
естественный удел человека и что у червей добрые личики, а что главное
плавание на спине происходит в блаженной стратосфере, он едва не ответил
ей, что сама по себе смерть всегда была и будет похабной дурой, да
вовремя сообразил, что его утешительница может неприятно усомниться в
его способности дать отроковице религиозно-нравственное воспитание.
На похоронах народу было совсем мало (но почему-то явился один из
его прежних полуприятелей - золотых дел мастер с женой), и потом, в
обратном автомобиле, полная дама (бывшая также на его шутовской свадьбе)
говорила ему, участливо, но и внушительно (он сидел, головы не поднимая
- голова от езды колебалась), что теперь-то по крайней мере ненормальное
положение ребенка должно измениться (приятельница бывшей особы
притворилась, что смотрит на улицу) и что в отеческой заботе он
непременно найдет должное утешение, а другая (бесконечно отдаленная
родственница покойной) вмешалась и сказала: "Девчоночка-то
прехорошенькая! Придется вам смотреть в оба - и так уже не по летам
крупненькая, а годика через три так и будут липнуть молодые люди - забот
не оберетесь", - и он про себя хохотал, хохотал на пуховиках счастья.
Накануне, в ответ на новую телеграмму ("Беспокоюсь как здоровье
целую" - причем этот вписанный в бланк поцелуй был уже первым настоящим)
пришло сообщение, что у обоих жар спал, и перед отъездом восвояси все
еще сморкавшаяся женщина спросила, показывая шкатулку, может ли она
взять это для девочки (какие-то материнские мелочи заветной давности), а
затем поинтересовалась, как и что будет дальше. Только тогда, крайне
замедленным голосом, точно каждый слог был преодолением скорбной немоты,
с паузами и без всякого выражения он ей доложил, как и что будет,
поблагодарил за годовой присмотр и предупредил, что ровно через две
недели он заедет за дочерью (так и вымолвил), чтобы взять ее с собой на
юг, а оттуда, вероятно, за границу. "Да, это мудро, - ответила та с
облегчением (слегка разбавленным, будем надеяться, мыслью, что последнее
время она на питомице, вероятно, подрабатывала). - Поезжайте,
рассейтесь, ничто так не врачует горя".
Эти две недели были нужны ему для устройства своих дел - с таким
расчетом, чтобы по крайней мере год не думать о них, - а там будет
видно. Пришлось продать кое-что из собственных экземпляров. А
укладываясь, он случайно нашел в столе некогда подобранную монету (между
прочим, оказавшуюся фальшивой) и усмехнулся: талисман уже отслужил.
Когда он сел в поезд, послезавтрашний адрес все еще был как берег в
тумане зноя, предварительный символ будущей анонимности; он всего лишь
наметил, где, по пути на этот мерцающий юг, заночуют, но не считал
нужным предрешать дальнейшее новоселье. Все равно где - место украсит
босая ножка; все равно куда - только бы унести - и потеряться в лазури.
Грифы столбов пролетали со спазмами гортанной музыки. Дрожь в
перегородках вагона была как т