еск среди
инакоцветных. На асфальтовой аллейке все рокотало от роликов, а у края
панели шла частная игра в классы, - и, в ожидании своей очереди, отставя
ногу, скрестив горящие руки на груди, наклонив мреющую голову, вея
страшным каштановым жаром, теряя, теряя лиловое, истлевающее под
страшным, неведомым ей взглядом... но еще никогда придаточное
предложение его страшной жизни не дополнялось главным, и он прошел,
стиснув зубы, ахая про себя и стеная, а затем мельком улыбнулся малышу,
который вбежал ему в ножницы ног. "Улыбка рассеянности, - подумал он
жалко, - но все-таки ведь рассеянным бывает только человек".
На рассвете, опустив плавник, отложив снулую книгу, он вдруг
набросился на себя - почему, дескать, поддался скуке отчаяния, почему не
попробовал полностью разговориться, а там и подружиться с этой
вязальщицей, шоколадницей, полугувернанткой, - и он вообразил
жовиального господина (пока что лишь внутренними органами похожего на
него), который таким образом нажил бы возможность - все так же жовиально
- на колени к себе забирать эхтышалунью. Он знал, что хоть нелюдим, а
находчив, упорчив, умеет понравиться, - в других отраслях жизни ему не
раз приходилось выдумывать себе тон или цепко хлопотать, не смущаясь
тем, что непосредственный предмет хлопот в лучшем случае находится лишь
в косвенном отношении к отдаленной цели. Но когда цель ослепляет, и
душит, и сушит гортань, когда здоровый стыд и хилая трусливость сторожат
каждый шаг...
Она гремела по асфальту среди других, сильно наклоняясь вперед и в
ритм качая опущенными руками, промахивала с уверенной быстротой, ловко
поворачивалась, так что перехлест юбки обнажал ляжку, и затем платье
прилипало сзади до обозначения выемки, пока с едва заметным влиянием икр
она тихо катилась обратным ходом. Вожделением ли было то мучительное
чувство, с которым он ее поглощал глазами, любуясь ее разгоряченным
лицом, собранностью и совершенством всех ее движений (особенно, когда,
едва успев оцепенеть, она вновь разбегалась, стремительно сгибая крупные
колени), - или это была мука, всегда сопровождающая безнадежную жажду
добиться чего-то от красоты, задержать ее, что-то с ней сделать, - все
равно что, но только что бы войти с ней в такое соприкосновение, которое
как-нибудь, все равно как, жажду бы утолило? Что гадать - вот,
разбежится еще раз и сгинет, а завтра мелькнет другая, и жизнь так
пройдет: вереницей исчезновений.
Ой ли. Он увидел на той же скамье ту же вязальщицу и, чувствуя, что
вместо улыбки джентльменского привета осклабился и показал из-под синей
губы клык, сел. Стеснение и дрожь в руках длились недолго. Наладился
разговор, в самом ведении которого он нашел странную приятность; тяжесть
в груди растаяла, ему стало почти весело. Она явилась, хляпая роликами,
как вчера. Ее светлые глаза задержались на нем, хотя не он говорил, а
вязальщица, и, приняв его, она бездумно отвернулась. Теперь она сидела с
ним рядом, держась за край сидения розоватыми, с острыми костяшками,
руками, на которых двигалась то жилка, то глубокая лунка у запястья,
между тем как сжатые плечи не шевелились, а растущие зрачки провожали
чей-то бегущий по гравию мяч. Как вчера, соседка передала ей - мимо него
- тартинку, и она слегка застучала рубцеватыми коленками, принимаясь за
еду.
"...Здоровье, конечно; а главное -
инакоцветных. На асфальтовой аллейке все рокотало от роликов, а у края
панели шла частная игра в классы, - и, в ожидании своей очереди, отставя
ногу, скрестив горящие руки на груди, наклонив мреющую голову, вея
страшным каштановым жаром, теряя, теряя лиловое, истлевающее под
страшным, неведомым ей взглядом... но еще никогда придаточное
предложение его страшной жизни не дополнялось главным, и он прошел,
стиснув зубы, ахая про себя и стеная, а затем мельком улыбнулся малышу,
который вбежал ему в ножницы ног. "Улыбка рассеянности, - подумал он
жалко, - но все-таки ведь рассеянным бывает только человек".
На рассвете, опустив плавник, отложив снулую книгу, он вдруг
набросился на себя - почему, дескать, поддался скуке отчаяния, почему не
попробовал полностью разговориться, а там и подружиться с этой
вязальщицей, шоколадницей, полугувернанткой, - и он вообразил
жовиального господина (пока что лишь внутренними органами похожего на
него), который таким образом нажил бы возможность - все так же жовиально
- на колени к себе забирать эхтышалунью. Он знал, что хоть нелюдим, а
находчив, упорчив, умеет понравиться, - в других отраслях жизни ему не
раз приходилось выдумывать себе тон или цепко хлопотать, не смущаясь
тем, что непосредственный предмет хлопот в лучшем случае находится лишь
в косвенном отношении к отдаленной цели. Но когда цель ослепляет, и
душит, и сушит гортань, когда здоровый стыд и хилая трусливость сторожат
каждый шаг...
Она гремела по асфальту среди других, сильно наклоняясь вперед и в
ритм качая опущенными руками, промахивала с уверенной быстротой, ловко
поворачивалась, так что перехлест юбки обнажал ляжку, и затем платье
прилипало сзади до обозначения выемки, пока с едва заметным влиянием икр
она тихо катилась обратным ходом. Вожделением ли было то мучительное
чувство, с которым он ее поглощал глазами, любуясь ее разгоряченным
лицом, собранностью и совершенством всех ее движений (особенно, когда,
едва успев оцепенеть, она вновь разбегалась, стремительно сгибая крупные
колени), - или это была мука, всегда сопровождающая безнадежную жажду
добиться чего-то от красоты, задержать ее, что-то с ней сделать, - все
равно что, но только что бы войти с ней в такое соприкосновение, которое
как-нибудь, все равно как, жажду бы утолило? Что гадать - вот,
разбежится еще раз и сгинет, а завтра мелькнет другая, и жизнь так
пройдет: вереницей исчезновений.
Ой ли. Он увидел на той же скамье ту же вязальщицу и, чувствуя, что
вместо улыбки джентльменского привета осклабился и показал из-под синей
губы клык, сел. Стеснение и дрожь в руках длились недолго. Наладился
разговор, в самом ведении которого он нашел странную приятность; тяжесть
в груди растаяла, ему стало почти весело. Она явилась, хляпая роликами,
как вчера. Ее светлые глаза задержались на нем, хотя не он говорил, а
вязальщица, и, приняв его, она бездумно отвернулась. Теперь она сидела с
ним рядом, держась за край сидения розоватыми, с острыми костяшками,
руками, на которых двигалась то жилка, то глубокая лунка у запястья,
между тем как сжатые плечи не шевелились, а растущие зрачки провожали
чей-то бегущий по гравию мяч. Как вчера, соседка передала ей - мимо него
- тартинку, и она слегка застучала рубцеватыми коленками, принимаясь за
еду.
"...Здоровье, конечно; а главное -