м.
Машинально-проверочным взглядом следя за мельканием детей в цветном
мареве, думая о другом, о текущей работе, о пригожей ладности новой
обуви, он случайно заметил около каблука крупную, полуущербленную
гравинками, никелевую монету. Поднял. Усатая слева ничего не ответила на
его естественный вопрос, бесцветная же сказала:
"Спрячьте. Приносит счастье в нечетные дни".
"Почему же только в нечетные?"
"А так говорят у нас, в -".
Она назвала город, где ее собеседник однажды осматривал
скульптурную роскошь черной церковки.
"...Мы-то живем по другой стороне речки. Весь склон в плодовых
садах, - прекрасиво, - и ни пыли, ни шума..."
"Говорлива, - подумал он. - Кажется, придется пересесть".
Но тут-то взвивается занавес.
Девочка в лиловом, двенадцати лет (определял безошибочно),
торопливо и твердо переступая роликами, на гравии не катившимися,
приподнимая и опуская их с хрустом, японскими шажками приближалась к его
скамье сквозь переменное счастье солнца, и впоследствии (поскольку это
последствие длилось), ему казалось, что тогда же, тотчас он оценил ее
всю, сверху донизу: оживленность рыжевато-русых кудрей, недавно
подровненных, светлость больших, пустоватых глаз, напоминающих чем-то
полупрозрачный крыжовник, веселый, теплый цвет лица, розовый рот, чуть
приоткрытый, так что чуть опирались два крупных передних зуба о
припухлость нижней губы, летнюю окраску оголенных рук с гладкими лисьими
волосками вдоль по предплечью, неточную нежность ее узкой, уже не совсем
плоской груди, передвиженье юбочных складок, их короткий размах и мягкое
впадание, стройность и жар равнодушных ног, грубые ремни роликов.
Она остановилась перед его общительной соседкой, которая,
отвернувшись, чтобы покопаться в чем-то лежавшим справа, достала и
протянула девочке кусок хлеба с шоколадом. Та, проворно жуя, свободной
рукой отцепила ремни - всю эту тяжесть, стальные подошвы на цельных
колесиках, - и сойдя к нам на землю, выпрямившись с мгновенным ощущением
небесной босоты, не сразу принявшей принявшей форму туфель, устремилась
прочь, то сдерживаясь, то опять раскидывая ступни, - и наконец
(вероятно, справившись с хлебом) пустилась вовсю, плеща освобожденными
руками, мелькая, мелькая, смешиваясь с родственной игрой света под
лилово-зелеными деревьями.
"А дочка у вас, - заметил он бессмысленно, - уже большая".
"О нет, она мне ничем не приходится, - сказала вязальщица, - у меня
своих детей нет - и не жалею".
Старая в трауре зарыдала и ушла. Вязальщица посмотрела ей вслед и
продолжала быстро работать, изредка поправляя молниеносным жестом
спадающий хвост шерстяного зародыша. Стоило ли продолжать разговор? У
ножки скамьи блестели запятки катков, желтые ремни зияли. Зияние жизни,
отчаяние, притом составное, с ближайшим участием всех уже бывших
отчаяний, с надбавкой новой, особой громады - нет, оставаться нельзя. Он
приподнял шляпу ("До свиданья", - ответила вязальщица дружелюбно) и
пошел через сквер. Вопреки чувству самосохранения, тайный ветер относил
его в сторону, линия его пути, задуманная в виде прямого пересечения,
отклонялась вправо, к деревьям, и хотя он по опыту знал, что еще один
кинутый взгляд только обострит безнадежную жажду, он совсем повернул в
переливающуюся тень, исподлобья выискивая фиолетовый бл
Машинально-проверочным взглядом следя за мельканием детей в цветном
мареве, думая о другом, о текущей работе, о пригожей ладности новой
обуви, он случайно заметил около каблука крупную, полуущербленную
гравинками, никелевую монету. Поднял. Усатая слева ничего не ответила на
его естественный вопрос, бесцветная же сказала:
"Спрячьте. Приносит счастье в нечетные дни".
"Почему же только в нечетные?"
"А так говорят у нас, в -".
Она назвала город, где ее собеседник однажды осматривал
скульптурную роскошь черной церковки.
"...Мы-то живем по другой стороне речки. Весь склон в плодовых
садах, - прекрасиво, - и ни пыли, ни шума..."
"Говорлива, - подумал он. - Кажется, придется пересесть".
Но тут-то взвивается занавес.
Девочка в лиловом, двенадцати лет (определял безошибочно),
торопливо и твердо переступая роликами, на гравии не катившимися,
приподнимая и опуская их с хрустом, японскими шажками приближалась к его
скамье сквозь переменное счастье солнца, и впоследствии (поскольку это
последствие длилось), ему казалось, что тогда же, тотчас он оценил ее
всю, сверху донизу: оживленность рыжевато-русых кудрей, недавно
подровненных, светлость больших, пустоватых глаз, напоминающих чем-то
полупрозрачный крыжовник, веселый, теплый цвет лица, розовый рот, чуть
приоткрытый, так что чуть опирались два крупных передних зуба о
припухлость нижней губы, летнюю окраску оголенных рук с гладкими лисьими
волосками вдоль по предплечью, неточную нежность ее узкой, уже не совсем
плоской груди, передвиженье юбочных складок, их короткий размах и мягкое
впадание, стройность и жар равнодушных ног, грубые ремни роликов.
Она остановилась перед его общительной соседкой, которая,
отвернувшись, чтобы покопаться в чем-то лежавшим справа, достала и
протянула девочке кусок хлеба с шоколадом. Та, проворно жуя, свободной
рукой отцепила ремни - всю эту тяжесть, стальные подошвы на цельных
колесиках, - и сойдя к нам на землю, выпрямившись с мгновенным ощущением
небесной босоты, не сразу принявшей принявшей форму туфель, устремилась
прочь, то сдерживаясь, то опять раскидывая ступни, - и наконец
(вероятно, справившись с хлебом) пустилась вовсю, плеща освобожденными
руками, мелькая, мелькая, смешиваясь с родственной игрой света под
лилово-зелеными деревьями.
"А дочка у вас, - заметил он бессмысленно, - уже большая".
"О нет, она мне ничем не приходится, - сказала вязальщица, - у меня
своих детей нет - и не жалею".
Старая в трауре зарыдала и ушла. Вязальщица посмотрела ей вслед и
продолжала быстро работать, изредка поправляя молниеносным жестом
спадающий хвост шерстяного зародыша. Стоило ли продолжать разговор? У
ножки скамьи блестели запятки катков, желтые ремни зияли. Зияние жизни,
отчаяние, притом составное, с ближайшим участием всех уже бывших
отчаяний, с надбавкой новой, особой громады - нет, оставаться нельзя. Он
приподнял шляпу ("До свиданья", - ответила вязальщица дружелюбно) и
пошел через сквер. Вопреки чувству самосохранения, тайный ветер относил
его в сторону, линия его пути, задуманная в виде прямого пересечения,
отклонялась вправо, к деревьям, и хотя он по опыту знал, что еще один
кинутый взгляд только обострит безнадежную жажду, он совсем повернул в
переливающуюся тень, исподлобья выискивая фиолетовый бл