ассыпанные по ней, никто не мог
разобрать.
-- Я увез его сразу,-- рассказывал мне Зак,-- я боялся
приезда мужа, сами понимаете. Бедняга Бахман, он был, как
тряпочка, и все затыкал себе уши. Вскрикивал, как будто его
щекотали: "Не надо звуков, звуков не надо!.." Я не знаю,
собственно, что потрясло его так: между нами говоря, он никогда
не любил этой несчастной женщины. Как никак, она погубила его,
Бахман после похорон исчез бесследно. Теперь вы еще найдете его
имя в объявлениях пианольных фирм, но вообще-то он забыт.
Только через шесть лет нас снова столкнула судьба. На один
момент. Я ждал поезда на маленькой станции в Швейцарии. Был,
помню, роскошный вечер. Я был не один. Да,-- женщина. Но это
уже из личной оперы. И вот, представьте себе, вижу, собралась
небольшая толпа, окружила человека,-- низенького роста, в
черном пальтишке, в черной шляпе. Он совал монету в щелку
музыкального автомата и при этом плакал навзрыд. Сунет,
послушает мелкую музыку и плачет. Потом что-то испортилось.
Монета застряла. Он стал расшатывать ящик, громче заплакал,
бросил, ушел. Я узнал его сразу,-- но, понимаете, я был не
один, с дамой. кругом народ, любопытные,-- неудобно было
подойти, сказать: "Здравствуй, Бахман..."
Владимир Набоков.
Волшебник
"Как мне объясниться с тобой? - думалось ему, покуда думалось. -
Ведь это не блуд. Грубый разврат всеяден; тонкий предполагает
пресыщение. Но если и было у меня пять-шесть нормальных романов, чтО
бледная случайность их по сравнению с моим единственным пламенем? Так
как же? Не математика же восточного сластолюбия: нежность добычи обратно
пропорциональна возрасту. О нет, это для меня не степень общего, а нечто
совершенно отдельное от общего; не более драгоценное, а бесценное. Что
же тогда? Болезнь, преступность? Но совместимы ли с ними совесть и стыд,
щепетильность и страх, власть над собой и чувствительность - ибо и в
мыслях допустить не могу, что причиню боль или вызову незабываемое
отвращение. Вздор; я не растлитель. В тех ограничениях, которые ставлю
мечтанию, в тех масках, которые придумываю ему, когда, в условиях
действительности, воображаю незаметнейший метод удовлетворения страсти,
есть спасительная софистика. Я карманный вор, а не взломщик. Хотя, может
быть, на круглом острове, с маленькой Пятницей (не просто безопасность,
а права одичания, или это - порочный круг с пальмой в центре?).
Рассудком зная, что Эвфратский абрикос вреден только в консервах; что
грех неотторжим от гражданского быта; что у всех гигиен есть свои гиены;
зная, кроме того, что этот самый рассудок не прочь опошлить то, что
иначе ему не дается... Сбрасываю и поднимаюсь выше. ЧтО, если прекрасное
именно-то и доступно сквозь тонкую оболочку, то есть пока она еще не
затвердела, не заросла, не утратила аромата и мерцания, через которые
проникаешь к дрожащей звезде прекрасного? Ведь даже и в этих пределах я
изысканно разборчив: далеко не всякая школьница привлекает меня, -
сколько их на серой утренней улице, плотненьких, жиденьких, в бисере
прыщиков или в очках, - *такие* мне столь же интересны в рассуждении
любовном, как иному - сырая женщина-друг. Вообще же, независимо от
особого чувства, мне хорошо со всякими детьми, по-простому - знаю, был
бы страстным отцом в ходячем образе слова - и вот, до
разобрать.
-- Я увез его сразу,-- рассказывал мне Зак,-- я боялся
приезда мужа, сами понимаете. Бедняга Бахман, он был, как
тряпочка, и все затыкал себе уши. Вскрикивал, как будто его
щекотали: "Не надо звуков, звуков не надо!.." Я не знаю,
собственно, что потрясло его так: между нами говоря, он никогда
не любил этой несчастной женщины. Как никак, она погубила его,
Бахман после похорон исчез бесследно. Теперь вы еще найдете его
имя в объявлениях пианольных фирм, но вообще-то он забыт.
Только через шесть лет нас снова столкнула судьба. На один
момент. Я ждал поезда на маленькой станции в Швейцарии. Был,
помню, роскошный вечер. Я был не один. Да,-- женщина. Но это
уже из личной оперы. И вот, представьте себе, вижу, собралась
небольшая толпа, окружила человека,-- низенького роста, в
черном пальтишке, в черной шляпе. Он совал монету в щелку
музыкального автомата и при этом плакал навзрыд. Сунет,
послушает мелкую музыку и плачет. Потом что-то испортилось.
Монета застряла. Он стал расшатывать ящик, громче заплакал,
бросил, ушел. Я узнал его сразу,-- но, понимаете, я был не
один, с дамой. кругом народ, любопытные,-- неудобно было
подойти, сказать: "Здравствуй, Бахман..."
Владимир Набоков.
Волшебник
"Как мне объясниться с тобой? - думалось ему, покуда думалось. -
Ведь это не блуд. Грубый разврат всеяден; тонкий предполагает
пресыщение. Но если и было у меня пять-шесть нормальных романов, чтО
бледная случайность их по сравнению с моим единственным пламенем? Так
как же? Не математика же восточного сластолюбия: нежность добычи обратно
пропорциональна возрасту. О нет, это для меня не степень общего, а нечто
совершенно отдельное от общего; не более драгоценное, а бесценное. Что
же тогда? Болезнь, преступность? Но совместимы ли с ними совесть и стыд,
щепетильность и страх, власть над собой и чувствительность - ибо и в
мыслях допустить не могу, что причиню боль или вызову незабываемое
отвращение. Вздор; я не растлитель. В тех ограничениях, которые ставлю
мечтанию, в тех масках, которые придумываю ему, когда, в условиях
действительности, воображаю незаметнейший метод удовлетворения страсти,
есть спасительная софистика. Я карманный вор, а не взломщик. Хотя, может
быть, на круглом острове, с маленькой Пятницей (не просто безопасность,
а права одичания, или это - порочный круг с пальмой в центре?).
Рассудком зная, что Эвфратский абрикос вреден только в консервах; что
грех неотторжим от гражданского быта; что у всех гигиен есть свои гиены;
зная, кроме того, что этот самый рассудок не прочь опошлить то, что
иначе ему не дается... Сбрасываю и поднимаюсь выше. ЧтО, если прекрасное
именно-то и доступно сквозь тонкую оболочку, то есть пока она еще не
затвердела, не заросла, не утратила аромата и мерцания, через которые
проникаешь к дрожащей звезде прекрасного? Ведь даже и в этих пределах я
изысканно разборчив: далеко не всякая школьница привлекает меня, -
сколько их на серой утренней улице, плотненьких, жиденьких, в бисере
прыщиков или в очках, - *такие* мне столь же интересны в рассуждении
любовном, как иному - сырая женщина-друг. Вообще же, независимо от
особого чувства, мне хорошо со всякими детьми, по-простому - знаю, был
бы страстным отцом в ходячем образе слова - и вот, до