не оборачиваясь. Попав в
пиренейский городок, я провел неделю в доме ее друзей, она тоже
гостила у них с мужем, и я никогда не забуду первой ночи, мной
проведенной там: как я ждал, как я был убежден, что она
проберется ко мне, но она не пришла, и как бесновались сверчки
в орошенной луной, дрожащей бездне скалистого сада, как журчали
источники, и как я разрывался между блаженной, южной, дорожной
усталостью и дикой жаждой ее вкрадчивого прихода, розовых
щиколок над лебяжьей опушкой туфелек, но гремела ночь, и она не
пришла, а когда на другой день, во время общей прогулки по
вересковым холмам, я рассказал ей о своем ожидании, она
всплеснула руками от огорчения и сразу быстрым взглядом
прикинула, достаточно ли удалились спины жестикулирующего
Фердинанда и его приятеля. Помню, как я с ней говорил по
телефону через половину Европы, долго не узнавая ее лающего
голоска, когда она позвонила мне по делу мужа: и помню, как
однажды она снилась мне: будто моя старшая девочка прибежала
сказать, что у швейцара несчастье, и когда я к нему спустился,
то увидел, что там, в проходе, на сундуке, подложив свернутую
рогожку под голову, бледная и замотанная в платок, мертвым сном
спит Нина, как спят нищие переселенцы на Богом забытых
вокзалах. И что бы ни случалось со мной или с ней, а у нее
тоже, конечно, бывали свои семейные "заботы-радости" (ее
скороговорка), мы никогда ни о чем не расспрашивали друг
дружку, как никогда друг о дружке не думали в перерывах нашей
судьбы, так что, когда мы встречались, скорость жизни сразу
менялась, атомы перемещались, и мы с ней жили в другом, менее
плотном, времени, измерявшемся не разлуками, а теми несколькими
свиданиями, из которых сбивалась эта наша короткая, мнимо
легкая жизнь. И с каждой новой встречей мне делалось тревожнее;
при этом подчеркиваю, что никакого внутреннего разрыва чувств я
не испытывал, ни тени трагедии нам не сопутствовало, моя
супружеская жизнь оставалась неприкосновенной, а с другой
стороны Фердинанд (сам эклектик в плотском быту,
изобретательнейшими способами обирающий природу) предпочитал на
жену не оглядываться, хотя, может быть, извлекал косвенную и
почти невольную выгоду из ее быстрых связей. Мне делалось
тревожно, оттого что попусту тратилось что-то милое, изящное и
неповторимое, которым я злоупотреблял, выхватывая наиболее
случайные, жалко очаровательные крупицы и пренебрегая всем тем
скромным, но верным, что, может быть, шепотом обещало оно. Мне
было тревожно, оттого что я как-никак принимал Нинину жизнь,
ложь и бред этой жизни. Мне было тревожно, оттого что, несмотря
на отсутствие разлада, я все-таки был вынужден, хотя бы в
порядке отвлеченного толкования собственного бытия, выбирать
между миром, где я как на картине сидел с женой, дочками,
доберман-пинчером (полевые венки, перстень и тонкая трость),
между вот этим счастливым, умным, добрым миром... и чем?
Неужели была какая-либо возможность жизни моей с Ниной, жизни
едва вообразимой, напоенной наперед страстной, нестерпимой
печалью, жизни, каждое мгновение которой прислушивалось бы,
дрожа, к тишине прошлого? Глупости, глупости! Да и она,
связанная с мужем крепкой каторжной дружбой... Глупости! Так
что же мне было делать, Нина, с тобой, куда было сбыть запас
грусти, который испо
пиренейский городок, я провел неделю в доме ее друзей, она тоже
гостила у них с мужем, и я никогда не забуду первой ночи, мной
проведенной там: как я ждал, как я был убежден, что она
проберется ко мне, но она не пришла, и как бесновались сверчки
в орошенной луной, дрожащей бездне скалистого сада, как журчали
источники, и как я разрывался между блаженной, южной, дорожной
усталостью и дикой жаждой ее вкрадчивого прихода, розовых
щиколок над лебяжьей опушкой туфелек, но гремела ночь, и она не
пришла, а когда на другой день, во время общей прогулки по
вересковым холмам, я рассказал ей о своем ожидании, она
всплеснула руками от огорчения и сразу быстрым взглядом
прикинула, достаточно ли удалились спины жестикулирующего
Фердинанда и его приятеля. Помню, как я с ней говорил по
телефону через половину Европы, долго не узнавая ее лающего
голоска, когда она позвонила мне по делу мужа: и помню, как
однажды она снилась мне: будто моя старшая девочка прибежала
сказать, что у швейцара несчастье, и когда я к нему спустился,
то увидел, что там, в проходе, на сундуке, подложив свернутую
рогожку под голову, бледная и замотанная в платок, мертвым сном
спит Нина, как спят нищие переселенцы на Богом забытых
вокзалах. И что бы ни случалось со мной или с ней, а у нее
тоже, конечно, бывали свои семейные "заботы-радости" (ее
скороговорка), мы никогда ни о чем не расспрашивали друг
дружку, как никогда друг о дружке не думали в перерывах нашей
судьбы, так что, когда мы встречались, скорость жизни сразу
менялась, атомы перемещались, и мы с ней жили в другом, менее
плотном, времени, измерявшемся не разлуками, а теми несколькими
свиданиями, из которых сбивалась эта наша короткая, мнимо
легкая жизнь. И с каждой новой встречей мне делалось тревожнее;
при этом подчеркиваю, что никакого внутреннего разрыва чувств я
не испытывал, ни тени трагедии нам не сопутствовало, моя
супружеская жизнь оставалась неприкосновенной, а с другой
стороны Фердинанд (сам эклектик в плотском быту,
изобретательнейшими способами обирающий природу) предпочитал на
жену не оглядываться, хотя, может быть, извлекал косвенную и
почти невольную выгоду из ее быстрых связей. Мне делалось
тревожно, оттого что попусту тратилось что-то милое, изящное и
неповторимое, которым я злоупотреблял, выхватывая наиболее
случайные, жалко очаровательные крупицы и пренебрегая всем тем
скромным, но верным, что, может быть, шепотом обещало оно. Мне
было тревожно, оттого что я как-никак принимал Нинину жизнь,
ложь и бред этой жизни. Мне было тревожно, оттого что, несмотря
на отсутствие разлада, я все-таки был вынужден, хотя бы в
порядке отвлеченного толкования собственного бытия, выбирать
между миром, где я как на картине сидел с женой, дочками,
доберман-пинчером (полевые венки, перстень и тонкая трость),
между вот этим счастливым, умным, добрым миром... и чем?
Неужели была какая-либо возможность жизни моей с Ниной, жизни
едва вообразимой, напоенной наперед страстной, нестерпимой
печалью, жизни, каждое мгновение которой прислушивалось бы,
дрожа, к тишине прошлого? Глупости, глупости! Да и она,
связанная с мужем крепкой каторжной дружбой... Глупости! Так
что же мне было делать, Нина, с тобой, куда было сбыть запас
грусти, который испо