посредством пяти спичек представить всю историю грехопадения, и
благовоспитанный, с умоляющими глазами, педераст: и очень
известный пианист, так с лица ничего, но с ужасным выражением
пальцев; и молодцеватый советский писатель с ежом и трубочкой,
свято не понимавший, в какое общество он попал; сидели тут и
еще всякие господа, теперь спутавшиеся у меня в памяти, и из
всех двое, трое, наверное, погуляли с Ниной, Она была
единственной женщиной за столом, сутулилась, присосавшись к
соломинке, и с какой-то детской быстротой понижался уровень
жидкости в бокале, и только когда у нее на дне забулькало и
запищало, и она языком отставила соломинку, только тогда я
наконец поймал ее взгляд, который упорно ловил, все еще не
постигая, что она успела совершенно забыть случившееся утром;
настолько крепко забыть, что, встретившись со мной глазами, она
ответила мне вопросительной улыбкой, и, только всмотревшись,
спохватилась вдруг, что следует улыбнуться иначе. Между тем
Фердинанд, благо дамы, отодвинув, как мебель, инструменты,
временно ушли с эстрады, потешался над севшим неподалеку чужим
стариком, с красной штучкой в петлице и седой бородой, в
середке вместе с усами образующей уютное желтоватое гнездо для
жадно жующего рта. Фердинанда всегда почему-то смешили регалии
старости.
Я в Париже пробыл недолго, но за три дня совместного
валанданья у меня с Фердинандом завязались те жизнерадостные
отношения, которые он был такой мастер починать. Впоследствии я
даже оказался ему полезен: моя фирма купила у него фабулу для
фильма, и уж он тогда замучил меня телеграммами. За эти десять
лет мы и на ты перешли, и оставили в двух-трех пунктах
небольшие депо обших воспоминаний... Но мне всегда было не по
себе в его присутствии, и теперь, узнав, что и он в Фиальте. я
почувствовал знакомый упадок душевных сил; только одно ободряло
меня: недавний провал его новой пьесы.
И вот уж он шел к нам навстречу, в абсолютно непромокаемом
пальто с поясом, клапанами, фотоаппаратом через плечо, в
пестрых башмаках, подбитых гуттаперчей, сося невозмутимо (а все
же с оттенком смотрите-какое-сосу-смешное) длинный леденец
лунного блеска, специальность Фиальты. Рядом с ним чуть
пританцовывающей походкой шел Сегюр, хлыщеватый господин с
девичьим румянцем до самых глаз и гладкими иссиня-черными
волосами, поклонник изящного и набитый дурак; он на что-то был
Фердинанду нужен (Нина, при случае, с неподражаемой своей
стонущей нежностью, ни к чему не обязывающей, вскользь
восклицала: "душка такой, Сегюр", но в подробности не
вдавалась). Они подошли, мы с Фердинандом преувеличенно
поздоровались, стараясь побольше втиснуть, зная по опыту, что
это, собственно, все, но делая вид, что это только начало; так
у нас водилось всегда: после обычной разлуки мы встречались под
аккомпанемент взволнованно настраиваемых струн, в суете
дружелюбия, в шуме рассаживающихся чувств; но капельдинеры
закрывали двери, и уж больше никто не впускался.
Сегюр пожаловался мне на погоду, а я даже сперва не понял,
о какой погоде он говорит: весеннюю, серую, оранжерейно-влажную
сущность Фиальты если и можно было назвать погодой, то
находилась она в такой же мере вне всего того, что могло
служить нам с ним предметом разговора, как худенький Нинин
локоть, который я