держал между двумя пальцами, или сверкание
серебряной бумажки, поодаль брошенной посреди горбатой
мостовой. Мы вчетвером двинулись дальше, все с той же целью
неопределенных покупок. "Какой чудный индеец!" -- вдруг крикнул
с неистовым аппетитом Фердинанд, сильно теребя меня за рукав,
пихая меня и указывая на афишу. Немного дальше, около фонтана,
он подарил свой медленный леденец туземной девчонке с
ожерельем; мы остановились, чтобы его подождать: присев на
корточки, он что-то говорил, обращаясь к ее опущенным, будто
смазанным сажей, ресницам, а потом догнал нас, осклабясь и
делая одно из тех похабных замечаний, которыми любил орлить
свою речь. Затем внимание его привлек выставленный в сувенирной
лавке несчастный уродливый предмет: каменное подобие горы св.
Георгия с черным туннелем у подножия, оказавшимся отверстием
чернильницы, и со сработанным в виде железнодорожных рельсов
желобом для перьев. Разинув рот, дрожа от ликования, он
повертел в руках эту пыльную, громоздкую и совершенно
невменяемую вещь, заплатил не торгуясь, и, все еще с открытым
ртом, вышел, неся урода. Как деспот окружает себя горбунами и
карлами, он пристращивался к той или другой безобразной вещи,
это состояние могло длиться от пяти минут до нескольких дней, и
даже дольше, если вещь была одушевленная.
Нина стала мечтать о завтраке и, улучив минуту, когда
Фердинанд и Сегюр зашли на почтамт, я поторопился ее увести.
Сам не понимаю, что значила для меня эта маленькая узкоплечая
женщина, с пушкинскими ножками (как при мне сказал о ней
русский поэт, чувствительный и жеманный, один из немногих
людей, вздыхавших по ней платонически), а еще меньше понимаю,
чего от нас хотела судьба, постоянно сводя нас. Я довольно
долго не видел ее после той парижской встречи, а потом как-то
прихожу домой и вижу: пьет чай с моей женой и просматривает на
руке с просвечивающим обручальным кольцом какие-то шелковые
чулки, купленные по дешевке. Как-то осенью мне показали ее лицо
в модном журнале. Как-то на Пасху она мне прислала открытку с
яйцом. Однажды, по случайному поручению зайдя к незнакомым
людям, я увидел среди пальто на вешалке (у хозяев были гости)
ее шубку. В другой раз она кивнула мне из книги мужа из-за
строк, относившихся к эпизодической служанке, но приютивших ее
(вопреки, быть может, его сознательной воле): "Ее облик,--
писал Фердинанд,-- был скорее моментальным снимком природы, чем
кропотливым портретом, так что припоминая его, вы ничего не
удерживали, кроме мелькания разъединенных черт: пушистых на
свет выступов скул, янтарной темноты быстрых глаз, губ,
сложенных в дружескую усмешку, всегда готовую перейти в горячий
поцелуй". Вновь и вновь она впопыхах появлялась на полях моей
жизни, совершенно не влияя на основной текст. Раз, когда моя
семья была на даче, а я писал, лежа в постели, в мучительно
солнечную пятницу (выколачивали ковры), я услышал ее голос в
прихожей: заехала, чтобы оставить какой-то в дорожных орденах
сундук, и я никогда не дописал начатого, а за ее сундуком,
через много месяцев, явился симпатичный немец, который (по
невыразимым, но несомненным признакам) состоял в том же, очень
международном союзе, в котором состоял и я. Иногда, где-нибудь,
среди общего разговора, упоминалось ее имя, и она сбегала по
ступеням чьей-нибудь фразы,
серебряной бумажки, поодаль брошенной посреди горбатой
мостовой. Мы вчетвером двинулись дальше, все с той же целью
неопределенных покупок. "Какой чудный индеец!" -- вдруг крикнул
с неистовым аппетитом Фердинанд, сильно теребя меня за рукав,
пихая меня и указывая на афишу. Немного дальше, около фонтана,
он подарил свой медленный леденец туземной девчонке с
ожерельем; мы остановились, чтобы его подождать: присев на
корточки, он что-то говорил, обращаясь к ее опущенным, будто
смазанным сажей, ресницам, а потом догнал нас, осклабясь и
делая одно из тех похабных замечаний, которыми любил орлить
свою речь. Затем внимание его привлек выставленный в сувенирной
лавке несчастный уродливый предмет: каменное подобие горы св.
Георгия с черным туннелем у подножия, оказавшимся отверстием
чернильницы, и со сработанным в виде железнодорожных рельсов
желобом для перьев. Разинув рот, дрожа от ликования, он
повертел в руках эту пыльную, громоздкую и совершенно
невменяемую вещь, заплатил не торгуясь, и, все еще с открытым
ртом, вышел, неся урода. Как деспот окружает себя горбунами и
карлами, он пристращивался к той или другой безобразной вещи,
это состояние могло длиться от пяти минут до нескольких дней, и
даже дольше, если вещь была одушевленная.
Нина стала мечтать о завтраке и, улучив минуту, когда
Фердинанд и Сегюр зашли на почтамт, я поторопился ее увести.
Сам не понимаю, что значила для меня эта маленькая узкоплечая
женщина, с пушкинскими ножками (как при мне сказал о ней
русский поэт, чувствительный и жеманный, один из немногих
людей, вздыхавших по ней платонически), а еще меньше понимаю,
чего от нас хотела судьба, постоянно сводя нас. Я довольно
долго не видел ее после той парижской встречи, а потом как-то
прихожу домой и вижу: пьет чай с моей женой и просматривает на
руке с просвечивающим обручальным кольцом какие-то шелковые
чулки, купленные по дешевке. Как-то осенью мне показали ее лицо
в модном журнале. Как-то на Пасху она мне прислала открытку с
яйцом. Однажды, по случайному поручению зайдя к незнакомым
людям, я увидел среди пальто на вешалке (у хозяев были гости)
ее шубку. В другой раз она кивнула мне из книги мужа из-за
строк, относившихся к эпизодической служанке, но приютивших ее
(вопреки, быть может, его сознательной воле): "Ее облик,--
писал Фердинанд,-- был скорее моментальным снимком природы, чем
кропотливым портретом, так что припоминая его, вы ничего не
удерживали, кроме мелькания разъединенных черт: пушистых на
свет выступов скул, янтарной темноты быстрых глаз, губ,
сложенных в дружескую усмешку, всегда готовую перейти в горячий
поцелуй". Вновь и вновь она впопыхах появлялась на полях моей
жизни, совершенно не влияя на основной текст. Раз, когда моя
семья была на даче, а я писал, лежа в постели, в мучительно
солнечную пятницу (выколачивали ковры), я услышал ее голос в
прихожей: заехала, чтобы оставить какой-то в дорожных орденах
сундук, и я никогда не дописал начатого, а за ее сундуком,
через много месяцев, явился симпатичный немец, который (по
невыразимым, но несомненным признакам) состоял в том же, очень
международном союзе, в котором состоял и я. Иногда, где-нибудь,
среди общего разговора, упоминалось ее имя, и она сбегала по
ступеням чьей-нибудь фразы,