выговорил Алферов и, подумав, словно
решал трудную задачу, повторил: -- нет...
Ганин выключил ненужный свет, вынул портсигар, закурил. От
холода бледной зари, от табачного дуновенья, Алферов как будто
слегка протрезвел.
Он помял ладонью лоб, огляделся и довольно твердой рукой
потянулся за бутылкой.
На полпути его рука остановилась, он закачал головой,
потом с вялой улыбкой обратился к Ганину: -- Не надо больше...
этого. Машенька приезжает. Погодя, он дернул Ганина за руку:
-- Э... вы... как вас зовут... Леб Лебович... слышите...
Машенька.
Ганин выпустил дым, пристально глянул Алферову в лицо,--
все вобрал сразу: полуоткрытый, мокрый рот, бородку цвета
навозца, мигающие водянистые глаза...
-- Леб Лебович, вы только послушайте,-- качнулся Алферов,
хватая его за плечо,-- вот я сейчас вдрызг, вдребезги, на
положении дров... Сами, черти, напоили... Нет,-- совсем не
то... Я вам о девочке рассказывал... -- Вам надо выспаться,
Алексей Иванович. -- Девочка, говорю, была. Нет, я не о жене...
вы не думайте... Жена моя чи-истая... А вот я сколько лет без
жены... Так вот, недавно,-- нет, давно... не помню когда...
девочка меня повела к себе... На лису похожая... Гадость
такая,-- а все-таки сладко... А сейчас Машенька приедет... Вы
понимаете, что это значит,-- вы понимаете или нет? Я вот --
вдрызг,-- не помню, что такое перпе... перпед...
перпендикуляр,-- а сейчас будет Машенька... Отчего это так
вышло? А? Я вас спрашиваю?! Эй, ты, большевик... Объясни-ка,
можешь?
Ганин легко оттолкнул его руку. Алферов, покачивая
головой, наклонился над столом, локоть его пополз, морща
скатерть, опрокидывая рюмки. Рюмки, блюдце, часы поползли на
пол...
-- Спать,-- сказал Ганин и сильным рывком поднял его на
ноги.
Алферов не сопротивлялся, но так качало его, что Ганин с
трудом направлял его шаги.
Очутившись в своей комнате, он широко и сонно ухмыльнулся,
медленно повалился на постель. Но внезапно ужас прошел у него
по лицу.
-- Будильник...-- забормотал он, приподнявшись,-- Леб,--
там, на столе, будильник... На половину восьмого поставь.
-- Ладно,-- сказал Ганин и стал поворачивать стрелку.
Поставил ее на десять часов, подумал и поставил на одиннадцать.
Когда он опять посмотрел на Алферова, тот уже крепко спал,
навзничь раскинувшись и странно выбросив одну руку.
Так в русских деревнях спят шатуны пьяные. Весь день сонно
сверкал зной, проплывали высокие возы, осыпая проселочную
дорогу сухими травинками,-- а бродяга буйствовал, приставал к
гулявшим дачницам, бил в гулкую грудь, называя себя сынком
генеральским, и наконец, шлепнув картузом оземь, ложился
поперек дороги, да так и лежал, пока мужик не слезет с воза.
Мужик оттаскивал его в сторонку и ехал дальше; и шатун, откинув
бледное лицо, лежал, как мертвец, на краю канавы,-- и зеленые
громады возов, колыхаясь и благоухая, плыли селом, сквозь
пятнистые тени млеющих лип.
Ганин, беззвучно поставив на стол будильник, долго стоял и
смотрел на спящего. Постояв, потренькав монетами в кармане
штанов, он повернулся и тихо вышел.
В темной ванной комнатке, рядом с кухней, сложены были в
углу под рогожей брикеты. В узком окошке стекло было разбито,
на стенах выступали желтые подтеки, над черной облупившейся
ванной криво сгибался металли
решал трудную задачу, повторил: -- нет...
Ганин выключил ненужный свет, вынул портсигар, закурил. От
холода бледной зари, от табачного дуновенья, Алферов как будто
слегка протрезвел.
Он помял ладонью лоб, огляделся и довольно твердой рукой
потянулся за бутылкой.
На полпути его рука остановилась, он закачал головой,
потом с вялой улыбкой обратился к Ганину: -- Не надо больше...
этого. Машенька приезжает. Погодя, он дернул Ганина за руку:
-- Э... вы... как вас зовут... Леб Лебович... слышите...
Машенька.
Ганин выпустил дым, пристально глянул Алферову в лицо,--
все вобрал сразу: полуоткрытый, мокрый рот, бородку цвета
навозца, мигающие водянистые глаза...
-- Леб Лебович, вы только послушайте,-- качнулся Алферов,
хватая его за плечо,-- вот я сейчас вдрызг, вдребезги, на
положении дров... Сами, черти, напоили... Нет,-- совсем не
то... Я вам о девочке рассказывал... -- Вам надо выспаться,
Алексей Иванович. -- Девочка, говорю, была. Нет, я не о жене...
вы не думайте... Жена моя чи-истая... А вот я сколько лет без
жены... Так вот, недавно,-- нет, давно... не помню когда...
девочка меня повела к себе... На лису похожая... Гадость
такая,-- а все-таки сладко... А сейчас Машенька приедет... Вы
понимаете, что это значит,-- вы понимаете или нет? Я вот --
вдрызг,-- не помню, что такое перпе... перпед...
перпендикуляр,-- а сейчас будет Машенька... Отчего это так
вышло? А? Я вас спрашиваю?! Эй, ты, большевик... Объясни-ка,
можешь?
Ганин легко оттолкнул его руку. Алферов, покачивая
головой, наклонился над столом, локоть его пополз, морща
скатерть, опрокидывая рюмки. Рюмки, блюдце, часы поползли на
пол...
-- Спать,-- сказал Ганин и сильным рывком поднял его на
ноги.
Алферов не сопротивлялся, но так качало его, что Ганин с
трудом направлял его шаги.
Очутившись в своей комнате, он широко и сонно ухмыльнулся,
медленно повалился на постель. Но внезапно ужас прошел у него
по лицу.
-- Будильник...-- забормотал он, приподнявшись,-- Леб,--
там, на столе, будильник... На половину восьмого поставь.
-- Ладно,-- сказал Ганин и стал поворачивать стрелку.
Поставил ее на десять часов, подумал и поставил на одиннадцать.
Когда он опять посмотрел на Алферова, тот уже крепко спал,
навзничь раскинувшись и странно выбросив одну руку.
Так в русских деревнях спят шатуны пьяные. Весь день сонно
сверкал зной, проплывали высокие возы, осыпая проселочную
дорогу сухими травинками,-- а бродяга буйствовал, приставал к
гулявшим дачницам, бил в гулкую грудь, называя себя сынком
генеральским, и наконец, шлепнув картузом оземь, ложился
поперек дороги, да так и лежал, пока мужик не слезет с воза.
Мужик оттаскивал его в сторонку и ехал дальше; и шатун, откинув
бледное лицо, лежал, как мертвец, на краю канавы,-- и зеленые
громады возов, колыхаясь и благоухая, плыли селом, сквозь
пятнистые тени млеющих лип.
Ганин, беззвучно поставив на стол будильник, долго стоял и
смотрел на спящего. Постояв, потренькав монетами в кармане
штанов, он повернулся и тихо вышел.
В темной ванной комнатке, рядом с кухней, сложены были в
углу под рогожей брикеты. В узком окошке стекло было разбито,
на стенах выступали желтые подтеки, над черной облупившейся
ванной криво сгибался металли