ческий хлыст душа. Ганин разделся
донага и в продолжение нескольких минут расправлял руки и ноги
-- крепкие, белые. в синих жилках. Мышцы хрустели и
переливались. Грудь дышала ровно и глубоко. Он отвернул кран
душа и постоял под ледяным веерным потоком, от которого сладко
замирало в животе.
Одевшись, весь подернутый огненной щекоткой, он, стараясь
не шуметь, вытащил в прихожую свои чемоданы, поглядел на часы.
Было без десяти шесть.
Он бросил пальто и шляпу на чемоданы и тихо вошел' в номер
Подтягина.
Танцоры спали рядышком, на диванчике, прислонившись друг к
другу. Клара и Лидия Николаевна нагибались над стариком. Глаза
у него были закрыты, лицо, цвета высохшей глины, изредка
искажалось выражением муки. Было почти светло. Поезда с
заспанным грохотом пробирались сквозь дом.
Когда Ганин приблизился к изголовью, Подтягин открыл
глаза. На мгновенье в бездне, куда он все падал, его сердце
нашло шаткую опору. Ему захотелось сказать многое,-- что в
Париж он уже не попадет, что родины он и подавно не увидит, что
вся жизнь его была нелепа и бесплодна и что он не ведает,
почему он жил, почему умирает. Перевалив голову набок и окинув
Ганина растерянным взглядом, он пробормотал: "вот... без
паспорта",-- и судорожная улыбка прошла по его губам. Он снова
зажмурился, и снова бездна засосала его, боль клином впилась в
сердце,-- и воздух казался несказанным, недостижимым
блаженством.
Ганин, сильной белой рукой сжав грядку кровати, глядел
старику в лицо, и снова ему вспомнились те дрожащие теневые
двойники русских случайных статистов, тени, проданные за десять
марок штука и Бог весть где бегущие теперь в белом блеске
экрана. Он подумал о том, что все-таки Подтягин кое-что
оставил, хотя бы два бледных стиха, зацветших для него, Ганина,
теплым и бессмертным бытием: так становятся бессмертными
дешевенькие духи или вывески на милой нам улице. Жизнь на
мгновенье представилась ему во всей волнующей красе ее отчаянья
и счастья,-- и все стало великим и очень таинственным,--
прошлое его, лицо Подтягина, облитое бледным светом, нежное
отраженье оконной рамы на синей стене,-- и эти две женщины в
темных платьях, неподвижно стоящие рядом.
И Клара с изумленьем заметила, что Ганин улыбается,-- и
его улыбку понять не могла.
Улыбаясь, он тронул руку Подтягина, чуть шевелившуюся на
простыне, и, выпрямившись, обернулся к госпоже Дорн и Кларе.
-- Я уезжаю,-- сказал он тихо.-- Вряд ли мы опять
встретимся. Передайте мой привет танцорам.
-- Я провожу вас,-- сказала Клара так же тихо и
добавила,-- танцоры спят на диванчике.
И Ганин вышел из комнаты. В прихожей он взял чемоданы,
перекинул макинтош через плечо, и Клара открыла ему дверь.
-- Благодарствуйте,-- сказал он, боком выходя на
площадку.-- Всего вам доброго.
На мгновенье он остановился. Еще накануне он мельком
подумал о том, что хорошо бы разъяснить Кларе, что никаких
денег он не собирался красть, а рассматривал старые фотографии,
но теперь Он не мог вспомнить, о чем хотел сказать. И
поклонившись, он стал не торопясь спускаться по лестнице.
Клара, держась за скобку двери, глядела ему вслед. Он нес
чемоданы, как ведра, и его крепкие шаги будили в ступенях
отзвуки, подобные бою медленного сердца. Когда
донага и в продолжение нескольких минут расправлял руки и ноги
-- крепкие, белые. в синих жилках. Мышцы хрустели и
переливались. Грудь дышала ровно и глубоко. Он отвернул кран
душа и постоял под ледяным веерным потоком, от которого сладко
замирало в животе.
Одевшись, весь подернутый огненной щекоткой, он, стараясь
не шуметь, вытащил в прихожую свои чемоданы, поглядел на часы.
Было без десяти шесть.
Он бросил пальто и шляпу на чемоданы и тихо вошел' в номер
Подтягина.
Танцоры спали рядышком, на диванчике, прислонившись друг к
другу. Клара и Лидия Николаевна нагибались над стариком. Глаза
у него были закрыты, лицо, цвета высохшей глины, изредка
искажалось выражением муки. Было почти светло. Поезда с
заспанным грохотом пробирались сквозь дом.
Когда Ганин приблизился к изголовью, Подтягин открыл
глаза. На мгновенье в бездне, куда он все падал, его сердце
нашло шаткую опору. Ему захотелось сказать многое,-- что в
Париж он уже не попадет, что родины он и подавно не увидит, что
вся жизнь его была нелепа и бесплодна и что он не ведает,
почему он жил, почему умирает. Перевалив голову набок и окинув
Ганина растерянным взглядом, он пробормотал: "вот... без
паспорта",-- и судорожная улыбка прошла по его губам. Он снова
зажмурился, и снова бездна засосала его, боль клином впилась в
сердце,-- и воздух казался несказанным, недостижимым
блаженством.
Ганин, сильной белой рукой сжав грядку кровати, глядел
старику в лицо, и снова ему вспомнились те дрожащие теневые
двойники русских случайных статистов, тени, проданные за десять
марок штука и Бог весть где бегущие теперь в белом блеске
экрана. Он подумал о том, что все-таки Подтягин кое-что
оставил, хотя бы два бледных стиха, зацветших для него, Ганина,
теплым и бессмертным бытием: так становятся бессмертными
дешевенькие духи или вывески на милой нам улице. Жизнь на
мгновенье представилась ему во всей волнующей красе ее отчаянья
и счастья,-- и все стало великим и очень таинственным,--
прошлое его, лицо Подтягина, облитое бледным светом, нежное
отраженье оконной рамы на синей стене,-- и эти две женщины в
темных платьях, неподвижно стоящие рядом.
И Клара с изумленьем заметила, что Ганин улыбается,-- и
его улыбку понять не могла.
Улыбаясь, он тронул руку Подтягина, чуть шевелившуюся на
простыне, и, выпрямившись, обернулся к госпоже Дорн и Кларе.
-- Я уезжаю,-- сказал он тихо.-- Вряд ли мы опять
встретимся. Передайте мой привет танцорам.
-- Я провожу вас,-- сказала Клара так же тихо и
добавила,-- танцоры спят на диванчике.
И Ганин вышел из комнаты. В прихожей он взял чемоданы,
перекинул макинтош через плечо, и Клара открыла ему дверь.
-- Благодарствуйте,-- сказал он, боком выходя на
площадку.-- Всего вам доброго.
На мгновенье он остановился. Еще накануне он мельком
подумал о том, что хорошо бы разъяснить Кларе, что никаких
денег он не собирался красть, а рассматривал старые фотографии,
но теперь Он не мог вспомнить, о чем хотел сказать. И
поклонившись, он стал не торопясь спускаться по лестнице.
Клара, держась за скобку двери, глядела ему вслед. Он нес
чемоданы, как ведра, и его крепкие шаги будили в ступенях
отзвуки, подобные бою медленного сердца. Когда