Лев Глебович.
Вы-то, пожалуй, увидите ее опять. А мне тут костьми лечь.
Или, если не здесь, то в Париже. Совсем я сегодня раскис
что-то. Простите,
Оба замолкли. Прошел поезд. Далеко, далеко крикнул
безутешно и вольно паровоз. Ночь в незавешенном стекле холодно
синела, отражая абажур лампы и край освещенного стола. Подтягин
сидел сутуло, опустив седую голову и вертя в руках кожаный
футляр портсигара. Никто бы не мог сказать, о чем он размышлял.
Были ли то думы о бледно прошедшей жизни, или же старость,
болезнь, нищета, с темной ясностью ночного отраженья, являлись
перед ним,-- были ли это думы о паспорте, о Париже, или просто
-- скучная мысль о том, что вот узор на коврике как раз вмещает
носок сапога, что хорошо бы выпить холодного пива, что гость
засиделся, не уходит,-- Бог весть; но Ганин, глядя на его
большую поникшую голову, на старческий пушок в ушах, на плечи,
округленные писательским трудом, почувствовал внезапно такую
грусть, что уже не хотелось рассказывать ни о русском лете, ни
о тропинках парка, ни тем более о том удивительном, что
случилось вчера.
-- Ну вот, я пойду. Спите спокойно, Антон Сергеевич. --
Спокойной ночи, Левушка,-- вздохнул Подтягин.-- Хорошо мы
потолковали с вами. Вы вот не презираете меня за то, что я взял
у Куницына денег.
И только в последнюю минуту, уже на пороге комнаты, Ганин
остановился, сказал:
-- Знаете что, Антон Сергеевич? У меня начался чудеснейший
роман. Я сейчас иду к ней. Я очень счастлив. Подтягин
приветливо кивнул.
-- Так, так. Кланяйтесь. Не имею чести знать, но все равно
кланяйтесь.
VI
Он, странно сказать, не помнил, когда именно увидел ее в
первый раз. Быть может, на дачном концерте, устроенном в
большой риге на лугу. А может быть, и до того он мельком ее
видал. Он как будто бы уже знал ее смех, нежную смуглоту и
большой бант, когда студент-санитар при местном солдатском
лазарете рассказывал ему о барышне "милой и замечательной" --
так выразился студент,-- но этот разговор происходил еще до
концерта. Ганин теперь напрасно напрягал память: первую, самую
первую встречу он представить себе не мог. Дело. в том, что он
ожидал ее с такою жадностью, так много думал о ней в те
блаженные дни после тифа, что сотворил ее единственный образ
задолго до того, как действительно ее увидел, потому теперь,
через много лет, ему и казалось, что та встреча, которая
мерещилась ему, и та встреча, которая наяву произошла,
сливаются, переходят одна в другую незаметно, оттого что она,
живая, была только плавным продленьем образа, предвещавшего ее.
И в июльский вечер Ганин нажал на железную, певучую дверь
парадного крыльца и вышел в синеву сумерек. В сумерках особенно
легко шел велосипед, шина с шелестом нащупывала каждый подъем и
выгиб в утоптанной земле по краю дороги. И когда он скользнул
мимо темной конюшни, оттуда пахнуло теплом, фырканьем, нежным
стуком переставленного копыта. И, дальше, дорогу охватили с
обеих сторон бесшумные в этот час березы, и в стороне, посреди
луга, был мягкий свет, словно на гумне тлел пожар, и темными
полями к отдельно стоявшей риге шли вразброд, не спеша,
по-праздничному гудевшие люди.
Внутри был сколочен помост, расставлены скамейки, свет
обливал головы и плечи, играл в глазах, пахло леденцами и
керосином. Н
Вы-то, пожалуй, увидите ее опять. А мне тут костьми лечь.
Или, если не здесь, то в Париже. Совсем я сегодня раскис
что-то. Простите,
Оба замолкли. Прошел поезд. Далеко, далеко крикнул
безутешно и вольно паровоз. Ночь в незавешенном стекле холодно
синела, отражая абажур лампы и край освещенного стола. Подтягин
сидел сутуло, опустив седую голову и вертя в руках кожаный
футляр портсигара. Никто бы не мог сказать, о чем он размышлял.
Были ли то думы о бледно прошедшей жизни, или же старость,
болезнь, нищета, с темной ясностью ночного отраженья, являлись
перед ним,-- были ли это думы о паспорте, о Париже, или просто
-- скучная мысль о том, что вот узор на коврике как раз вмещает
носок сапога, что хорошо бы выпить холодного пива, что гость
засиделся, не уходит,-- Бог весть; но Ганин, глядя на его
большую поникшую голову, на старческий пушок в ушах, на плечи,
округленные писательским трудом, почувствовал внезапно такую
грусть, что уже не хотелось рассказывать ни о русском лете, ни
о тропинках парка, ни тем более о том удивительном, что
случилось вчера.
-- Ну вот, я пойду. Спите спокойно, Антон Сергеевич. --
Спокойной ночи, Левушка,-- вздохнул Подтягин.-- Хорошо мы
потолковали с вами. Вы вот не презираете меня за то, что я взял
у Куницына денег.
И только в последнюю минуту, уже на пороге комнаты, Ганин
остановился, сказал:
-- Знаете что, Антон Сергеевич? У меня начался чудеснейший
роман. Я сейчас иду к ней. Я очень счастлив. Подтягин
приветливо кивнул.
-- Так, так. Кланяйтесь. Не имею чести знать, но все равно
кланяйтесь.
VI
Он, странно сказать, не помнил, когда именно увидел ее в
первый раз. Быть может, на дачном концерте, устроенном в
большой риге на лугу. А может быть, и до того он мельком ее
видал. Он как будто бы уже знал ее смех, нежную смуглоту и
большой бант, когда студент-санитар при местном солдатском
лазарете рассказывал ему о барышне "милой и замечательной" --
так выразился студент,-- но этот разговор происходил еще до
концерта. Ганин теперь напрасно напрягал память: первую, самую
первую встречу он представить себе не мог. Дело. в том, что он
ожидал ее с такою жадностью, так много думал о ней в те
блаженные дни после тифа, что сотворил ее единственный образ
задолго до того, как действительно ее увидел, потому теперь,
через много лет, ему и казалось, что та встреча, которая
мерещилась ему, и та встреча, которая наяву произошла,
сливаются, переходят одна в другую незаметно, оттого что она,
живая, была только плавным продленьем образа, предвещавшего ее.
И в июльский вечер Ганин нажал на железную, певучую дверь
парадного крыльца и вышел в синеву сумерек. В сумерках особенно
легко шел велосипед, шина с шелестом нащупывала каждый подъем и
выгиб в утоптанной земле по краю дороги. И когда он скользнул
мимо темной конюшни, оттуда пахнуло теплом, фырканьем, нежным
стуком переставленного копыта. И, дальше, дорогу охватили с
обеих сторон бесшумные в этот час березы, и в стороне, посреди
луга, был мягкий свет, словно на гумне тлел пожар, и темными
полями к отдельно стоявшей риге шли вразброд, не спеша,
по-праздничному гудевшие люди.
Внутри был сколочен помост, расставлены скамейки, свет
обливал головы и плечи, играл в глазах, пахло леденцами и
керосином. Н