ивания, угрозы и обещания, покамест я мог уговорить
ее мне предоставить на несколько секунд свои пропитанные солнцем
молодые прелести в надежном укрытии пятидолларового номера перед
тем, как дать ей предпринять все то, что предпочитала она моему
жалкому блаженству.
Сочетая в себе прямодушие и лукавость, грацию и
вульгарность, серую хмурь и розовую прыть, Лолита, когда хотела,
могла быть необыкновенно изводящей девчонкой. Я, признаться, не
совсем был готов к ее припадкам безалаберной хандры или того
нарочитого нытья, когда, вся расслабленная, расхристанная, с
мутными глазами, она предавалась бессмысленному и беспредметному
кривлянию, видя в этом какое-то самоутверждение в мальчишеском,
цинично-озорном духе. Ее внутренний облик мне представлялся до
противного шаблонным: сладкая, знойная какофония джаза,
фольклорные кадрили, мороженое под шоколадно-тянучковым соусом,
кинокомедии с песенками, киножурнальчики и так далее - вот
очевидные пункты в ее списке любимых вещей. Один Бог знает,
сколько пятаков скормил я роскошно освещенным изнутри
музыкальным автоматам в каждом посещаемом нами ресторанчике! У
меня в ушах все еще звучат гнусавые голоса всех этих невидимых
исполнителей посвященных ей серенад, всех этих Самми, и Джо, и
Эдди, и Тони, и Пэгги, и Гай, и Рекс, с их модными романсиками,
столь же на слух неразличимыми, как неразличимы были на мой вкус
разноименные сорта поглощаемых ею сладостей. С какой-то райской
простодушностью она верила всем объявлениям и советам,
появлявшимся в читаемых ею "Мире Экрана" и "Мираже Кинолюбви":
"Наш СУПР сушит прыщики" или "Вы, девушки, которые не
заправляете концов рубашки в штаны, подумайте дважды, так как
Джиль говорит, что та мода кончена!" Если вывеска придорожной
лавки гласила: "Купите у нас подарки!" - мы просто должны были
там побывать, должны были там накупить всяких дурацких индейских
изделий, кукол, медных безделушек, кактусовых леденцов. Фраза
"Сувениры и Новинки" прямо околдовывала ее своим хореическим
ритмом. Если какой-нибудь кафетерий объявлял "Ледяные Напитки",
она механически реагировала на приглашение, даром что все
напитки везде были ледяные. Это к ней обращались рекламы, это
она была идеальным потребителем, субъектом и объектом каждого
подлого плаката. Она пыталась - безуспешно - обедать только там,
где святой дух некоего Дункана Гайнса, автора гастрономического
гида, сошел на фасонисто разрисованные бумажные салфеточки и на
салаты, увенчанные творогом.
В те дни ни я, ни она еще не додумались до системы денежных
взяток, которым немного позже суждено было так пагубно
отразиться на моих нервах и на ее нравственкости. Я полагался на
другие приемы для того, чтобы держать мою малолетнюю наложницу в
покорном состоянии и сносном настроении. За несколько лет до
того она провела дождливое лето под тусклым оком мисс Фален, в
Вермонте, в полуразрушенном деревенском доме, некогда
принадлежавшем корявому, как дуб, Джонатану Гейзу,
родоначальнику семьи. Дом все еще стоял среди густо поросшего
канадским златотысячником поля, на опушке дремучего леса, в
конце вечно размытой дороги, в двадцати милях от ближайшего
сельца. Лолиточка хорошо запомнила это облезлое строение,
одиночество, старое пастбище, превратившееся в болото,
постоянный ветер, все это ра
ее мне предоставить на несколько секунд свои пропитанные солнцем
молодые прелести в надежном укрытии пятидолларового номера перед
тем, как дать ей предпринять все то, что предпочитала она моему
жалкому блаженству.
Сочетая в себе прямодушие и лукавость, грацию и
вульгарность, серую хмурь и розовую прыть, Лолита, когда хотела,
могла быть необыкновенно изводящей девчонкой. Я, признаться, не
совсем был готов к ее припадкам безалаберной хандры или того
нарочитого нытья, когда, вся расслабленная, расхристанная, с
мутными глазами, она предавалась бессмысленному и беспредметному
кривлянию, видя в этом какое-то самоутверждение в мальчишеском,
цинично-озорном духе. Ее внутренний облик мне представлялся до
противного шаблонным: сладкая, знойная какофония джаза,
фольклорные кадрили, мороженое под шоколадно-тянучковым соусом,
кинокомедии с песенками, киножурнальчики и так далее - вот
очевидные пункты в ее списке любимых вещей. Один Бог знает,
сколько пятаков скормил я роскошно освещенным изнутри
музыкальным автоматам в каждом посещаемом нами ресторанчике! У
меня в ушах все еще звучат гнусавые голоса всех этих невидимых
исполнителей посвященных ей серенад, всех этих Самми, и Джо, и
Эдди, и Тони, и Пэгги, и Гай, и Рекс, с их модными романсиками,
столь же на слух неразличимыми, как неразличимы были на мой вкус
разноименные сорта поглощаемых ею сладостей. С какой-то райской
простодушностью она верила всем объявлениям и советам,
появлявшимся в читаемых ею "Мире Экрана" и "Мираже Кинолюбви":
"Наш СУПР сушит прыщики" или "Вы, девушки, которые не
заправляете концов рубашки в штаны, подумайте дважды, так как
Джиль говорит, что та мода кончена!" Если вывеска придорожной
лавки гласила: "Купите у нас подарки!" - мы просто должны были
там побывать, должны были там накупить всяких дурацких индейских
изделий, кукол, медных безделушек, кактусовых леденцов. Фраза
"Сувениры и Новинки" прямо околдовывала ее своим хореическим
ритмом. Если какой-нибудь кафетерий объявлял "Ледяные Напитки",
она механически реагировала на приглашение, даром что все
напитки везде были ледяные. Это к ней обращались рекламы, это
она была идеальным потребителем, субъектом и объектом каждого
подлого плаката. Она пыталась - безуспешно - обедать только там,
где святой дух некоего Дункана Гайнса, автора гастрономического
гида, сошел на фасонисто разрисованные бумажные салфеточки и на
салаты, увенчанные творогом.
В те дни ни я, ни она еще не додумались до системы денежных
взяток, которым немного позже суждено было так пагубно
отразиться на моих нервах и на ее нравственкости. Я полагался на
другие приемы для того, чтобы держать мою малолетнюю наложницу в
покорном состоянии и сносном настроении. За несколько лет до
того она провела дождливое лето под тусклым оком мисс Фален, в
Вермонте, в полуразрушенном деревенском доме, некогда
принадлежавшем корявому, как дуб, Джонатану Гейзу,
родоначальнику семьи. Дом все еще стоял среди густо поросшего
канадским златотысячником поля, на опушке дремучего леса, в
конце вечно размытой дороги, в двадцати милях от ближайшего
сельца. Лолиточка хорошо запомнила это облезлое строение,
одиночество, старое пастбище, превратившееся в болото,
постоянный ветер, все это ра