лита. "Мне нужно в уборную".
"Мы остановимся, где хочешь", сказал я. И затем, когда
красивая, уединенная, величавая роща (дубы, подумал я - о ту
пору я совершенно не разбирался в американских деревьях)
принялась отзываться зеленым эхом на гладкий бег машины, и вдруг
сбоку, песчаная, окаймленная папоротником тропа оглянулась на
нас, прежде чем вильнуть в чащу, я предложил, что мы -
"Продолжай ехать!" визгливо перебила Лолита.
"Слушаюсь. Нечего сердиться". (куш, бедный зверь, куш!)
Я искоса взглянул на нее. Слава Богу, малютка улыбалась!
"Кретин!" проговорила она, сладко улыбаясь мне, "Гадина! Я
была свеженькой маргариткой, и смотри, что ты сделал со мной. Я,
собственно, должна была бы вызвать полицию и сказать им, что ты
меня изнасиловал. Ах ты, грязный, грязный старик!"
Она не шутила. В голосе у нее звенела зловещая
истерическая нотка. Немного погодя, она стала жаловаться,
втягивая с шипением воздух, что у нее "там внутри все болит",
что она не может сидеть, что я разворотил в ней что-то. Пот
катился у меня по шее, и мы чуть не переехали маленькое животное
- не белку, - перебегавшее шоссе с поднятым трубой хвостом, и
опять моя злая спутница обозвала меня негодяем. Когда мы
остановились у бензинного пункта, она выкарабкалась без единого
слова и долго отсутствовала. Медленно, ласково, пожилой друг со
сломанным носом обтер мне переднее стекло - они это делают
поразному в каждом месте, употребляя целую гамму приспособлений,
от замшевой тряпки до намыленной щетки: этот орудовал розовой
губкой.
Наконец она появилась: "Слушай", - сказала она тем
нейтральным тоном, от которого мне делалось так больно: "Дай мне
несколько пятаков и гривенников. Я хочу позвонить маме в
больницу. Как номер?"
"Садись в автомобиль", ответил я. "Ты не можешь звонить по
этому номеру".
"Почему?"
"Влезай - и захлопни дверь".
Она влезла и захлопнула дверь. Старик-гаражист улыбнулся
ей лучезарно. Мы вымахнули на дорогу.
"Почему я не могу позвонить маме, если хочу?"
"Потому", сказал я, "что твоя мать умерла".
33
В веселом Лепингвиле я купил ей четыре книжки комиксов,
коробку конфет, коробку гигиенических подушечек, две бутылки
кока-колы, маникюрный набор, дорожные часы со светящимся
циферблатом, колечко с настоящим топазом, теннисную ракету,
роликовые коньки, приделанные к высоким белым сапожкам, бинокль,
портативную радиолку, жевательной резины, прозрачный пластиковый
макинтош, темные очки, много еще носильных вещей - модных
свитеров, штанишек, всяких летних платьев...
В тамошней гостинице у нас были отдельные комнаты, но
посреди ночи она, рыдая, перешла ко мне и мы тихонько с ней
помирились. Ей, понимаете ли, совершенно было не к кому больше
пойти.
Конец Первой Части
* ЧАСТЬ II *
1
Тогда-то, в августе 1947-го года, начались наши долгие
странствия по Соединенным Штатам. Всем возможным привалам я
очень скоро стал предпочитать так называемые "моторкорты", иначе
"мотели" - чистые, ладные, укромные прибежища, состоящие из
отдельных домиков или соединенных под одной крышей номеров,
идеально подходящие для спанья, пререканий, примирений и
ненасытной беззаконной любви. Сначала, из страха возбудить
подозрения, я охотно
"Мы остановимся, где хочешь", сказал я. И затем, когда
красивая, уединенная, величавая роща (дубы, подумал я - о ту
пору я совершенно не разбирался в американских деревьях)
принялась отзываться зеленым эхом на гладкий бег машины, и вдруг
сбоку, песчаная, окаймленная папоротником тропа оглянулась на
нас, прежде чем вильнуть в чащу, я предложил, что мы -
"Продолжай ехать!" визгливо перебила Лолита.
"Слушаюсь. Нечего сердиться". (куш, бедный зверь, куш!)
Я искоса взглянул на нее. Слава Богу, малютка улыбалась!
"Кретин!" проговорила она, сладко улыбаясь мне, "Гадина! Я
была свеженькой маргариткой, и смотри, что ты сделал со мной. Я,
собственно, должна была бы вызвать полицию и сказать им, что ты
меня изнасиловал. Ах ты, грязный, грязный старик!"
Она не шутила. В голосе у нее звенела зловещая
истерическая нотка. Немного погодя, она стала жаловаться,
втягивая с шипением воздух, что у нее "там внутри все болит",
что она не может сидеть, что я разворотил в ней что-то. Пот
катился у меня по шее, и мы чуть не переехали маленькое животное
- не белку, - перебегавшее шоссе с поднятым трубой хвостом, и
опять моя злая спутница обозвала меня негодяем. Когда мы
остановились у бензинного пункта, она выкарабкалась без единого
слова и долго отсутствовала. Медленно, ласково, пожилой друг со
сломанным носом обтер мне переднее стекло - они это делают
поразному в каждом месте, употребляя целую гамму приспособлений,
от замшевой тряпки до намыленной щетки: этот орудовал розовой
губкой.
Наконец она появилась: "Слушай", - сказала она тем
нейтральным тоном, от которого мне делалось так больно: "Дай мне
несколько пятаков и гривенников. Я хочу позвонить маме в
больницу. Как номер?"
"Садись в автомобиль", ответил я. "Ты не можешь звонить по
этому номеру".
"Почему?"
"Влезай - и захлопни дверь".
Она влезла и захлопнула дверь. Старик-гаражист улыбнулся
ей лучезарно. Мы вымахнули на дорогу.
"Почему я не могу позвонить маме, если хочу?"
"Потому", сказал я, "что твоя мать умерла".
33
В веселом Лепингвиле я купил ей четыре книжки комиксов,
коробку конфет, коробку гигиенических подушечек, две бутылки
кока-колы, маникюрный набор, дорожные часы со светящимся
циферблатом, колечко с настоящим топазом, теннисную ракету,
роликовые коньки, приделанные к высоким белым сапожкам, бинокль,
портативную радиолку, жевательной резины, прозрачный пластиковый
макинтош, темные очки, много еще носильных вещей - модных
свитеров, штанишек, всяких летних платьев...
В тамошней гостинице у нас были отдельные комнаты, но
посреди ночи она, рыдая, перешла ко мне и мы тихонько с ней
помирились. Ей, понимаете ли, совершенно было не к кому больше
пойти.
Конец Первой Части
* ЧАСТЬ II *
1
Тогда-то, в августе 1947-го года, начались наши долгие
странствия по Соединенным Штатам. Всем возможным привалам я
очень скоро стал предпочитать так называемые "моторкорты", иначе
"мотели" - чистые, ладные, укромные прибежища, состоящие из
отдельных домиков или соединенных под одной крышей номеров,
идеально подходящие для спанья, пререканий, примирений и
ненасытной беззаконной любви. Сначала, из страха возбудить
подозрения, я охотно