меня. Ее родители, по фамилии Ли (Leigh), старые
друзья моей тетки, были столь же, как тетя Сибилла, щепетильны в
отношении приличий. Они нанимали виллу неподалеку от "Мираны".
Этого лыcoro, бурого господина Ли и толстую, напудренную госпожу
Ли (рожденную Ванесса ван Несс) я ненавидел люто. Сначала мы с
Аннабеллой разговаривали, так сказать, по окружности. Она то и
дело поднимала горсть мелкого пляжного песочка и давала ему
сыпаться сквозь пальцы. Мозги у нас были настроены в тон умным
европейским подросткам того времени и той среды, и я сомневаюсь,
чтобы можно было сыскать какую-либо индивидуальную талантливость
в нашем интересе ко множественности населенных миров, теннисным
состязаниям, бесконечности, солипсизму и тому подобным вещам.
Нежность и уязвимость молодых зверьков возбуждали в обоих нас то
же острое страдание. Она мечтала быть сестрой милосердия в
какой-нибудь голодающей азиатской стране; я мечтал быть
знаменитым шпионом.
Внезапно мы оказались влюбленными друг в дружку - безумно,
неуклюже, бесстыдно, мучительно; я бы добавил - безнадежно, ибо
наше неистовое стремление ко взаимному обладанию могло бы быть
утолено только, если бы каждый из нас в самом деле впитал и
усвоил каждую частицу тела и души другого; между тем мы даже не
могли найти места, где бы совокупиться, как без труда находят
дети трущоб. После одного неудавшегося ночного свидания у нее в
саду (о чем в следующей главке) единственное, что нам было
разрешено, в смысле встреч, - это лежать в досягаемости
взрослых, зрительной, если не слуховой, на той части пляжа, где
было всего больше народу. Там, на мягком песке, в нескольких
шагах от старших, мы валялись все утро в оцепенелом исступлении
любовной муки и пользовались всяким благословенным изъяном в
ткани времени и пространства, чтобы притронуться друг к дружке:
ее рука, сквозь песок, подползала ко мне, придвигалась все
ближе, переставляя узкие загорелые пальцы, а затем ее
перламутровое колено отправлялось в то же длинное, осторожное
путешествие; иногда случайный вал, сооруженный другими детьми
помоложе, служил нам прикрытием для беглого соленого поцелуя;
эти несовершенные соприкосновения доводили наши здоровые и
неопытные тела до такой степени раздражения, что даже прохлада
голубой воды, под которой мы продолжали преследовать свою цель,
не могла нас успокоить.
Среди сокровищ, потерянных мной в годы позднейших скитаний,
была снятая моей теткой маленькая фотография, запечатлевшая
группу сидящих за столиком тротуарного кафэ: Аннабеллу, ее
родителей и весьма степенного доктора Купера, хромого старика,
который в то лето ухаживал за тетей Сибиллой. Аннабелла вышла не
слишком хорошо, так как была схвачена в то мгновение, когда она
собралась пригубить свой chocolat фасе, и только по худым голым
плечам да пробору можно было узнать ее {поскольку помню снимок)
среди солнечной мути, в которую постепенно и невозвратно
переходила ее красота; я же, сидевший в профиль, несколько
поодаль от других, вышел с какой-то драматической рельефностью:
угрюмый густобровий мальчик в темной спортивной рубашке и белых
хорошо сшитых шортах, положивший ногу на ногу и глядевший в
сторону. Фотография была снята в последний день нашего рокового
лета, всего за несколько минут до нашей второй и последней
попытки обмануть судьбу. Под к
друзья моей тетки, были столь же, как тетя Сибилла, щепетильны в
отношении приличий. Они нанимали виллу неподалеку от "Мираны".
Этого лыcoro, бурого господина Ли и толстую, напудренную госпожу
Ли (рожденную Ванесса ван Несс) я ненавидел люто. Сначала мы с
Аннабеллой разговаривали, так сказать, по окружности. Она то и
дело поднимала горсть мелкого пляжного песочка и давала ему
сыпаться сквозь пальцы. Мозги у нас были настроены в тон умным
европейским подросткам того времени и той среды, и я сомневаюсь,
чтобы можно было сыскать какую-либо индивидуальную талантливость
в нашем интересе ко множественности населенных миров, теннисным
состязаниям, бесконечности, солипсизму и тому подобным вещам.
Нежность и уязвимость молодых зверьков возбуждали в обоих нас то
же острое страдание. Она мечтала быть сестрой милосердия в
какой-нибудь голодающей азиатской стране; я мечтал быть
знаменитым шпионом.
Внезапно мы оказались влюбленными друг в дружку - безумно,
неуклюже, бесстыдно, мучительно; я бы добавил - безнадежно, ибо
наше неистовое стремление ко взаимному обладанию могло бы быть
утолено только, если бы каждый из нас в самом деле впитал и
усвоил каждую частицу тела и души другого; между тем мы даже не
могли найти места, где бы совокупиться, как без труда находят
дети трущоб. После одного неудавшегося ночного свидания у нее в
саду (о чем в следующей главке) единственное, что нам было
разрешено, в смысле встреч, - это лежать в досягаемости
взрослых, зрительной, если не слуховой, на той части пляжа, где
было всего больше народу. Там, на мягком песке, в нескольких
шагах от старших, мы валялись все утро в оцепенелом исступлении
любовной муки и пользовались всяким благословенным изъяном в
ткани времени и пространства, чтобы притронуться друг к дружке:
ее рука, сквозь песок, подползала ко мне, придвигалась все
ближе, переставляя узкие загорелые пальцы, а затем ее
перламутровое колено отправлялось в то же длинное, осторожное
путешествие; иногда случайный вал, сооруженный другими детьми
помоложе, служил нам прикрытием для беглого соленого поцелуя;
эти несовершенные соприкосновения доводили наши здоровые и
неопытные тела до такой степени раздражения, что даже прохлада
голубой воды, под которой мы продолжали преследовать свою цель,
не могла нас успокоить.
Среди сокровищ, потерянных мной в годы позднейших скитаний,
была снятая моей теткой маленькая фотография, запечатлевшая
группу сидящих за столиком тротуарного кафэ: Аннабеллу, ее
родителей и весьма степенного доктора Купера, хромого старика,
который в то лето ухаживал за тетей Сибиллой. Аннабелла вышла не
слишком хорошо, так как была схвачена в то мгновение, когда она
собралась пригубить свой chocolat фасе, и только по худым голым
плечам да пробору можно было узнать ее {поскольку помню снимок)
среди солнечной мути, в которую постепенно и невозвратно
переходила ее красота; я же, сидевший в профиль, несколько
поодаль от других, вышел с какой-то драматической рельефностью:
угрюмый густобровий мальчик в темной спортивной рубашке и белых
хорошо сшитых шортах, положивший ногу на ногу и глядевший в
сторону. Фотография была снята в последний день нашего рокового
лета, всего за несколько минут до нашей второй и последней
попытки обмануть судьбу. Под к