бщий
смысл).
"Нет", ответила она, улыбаясь. "Нет".
"А меж тем это бы кое-что изменило", сказал Гумберт
Гумберт.
Затем он вытащил пистолет... то есть, читатель ждет, может
быть, от меня дурацкого книжного поступка. Мне же и в голову не
могло это прийти.
"Гуд-бай-ай!" пропела она, моя американская, милая,
бессмертная, мертвая любовь; ибо она мертва и бессмертна, если
вы читаете эти строки (подразумеваю официальное соглашение с так
называемыми властями).
Отъезжая, я слышал, как она раскатистым воплем звала своего
Дика; собака же пустилась волнистым аллюром толстого дельфина
сопровождать автомобиль, но была чересчур тяжела и стара и
вскоре отстала.
День умирал, я уже катил по шоссе под мелким дождиком, и,
как бы деятельно ни ездили два близнеца по смотровому стеклу,
они не могли справиться с моими слезами.
30
Покинув Коулмонт под вечер (по шоссе Икс - не помню
номера), я бы мог доехать до Рамздэля на рассвете, если бы не
соблазнился мнимым сокращением пути. Мне нужно было попасть на
автостраду Игрек. Карта невозмутимо показывала, что сразу за
Вудбайном, до которого я доезжал к ночи, я мог покинуть шоссе
Икс и добраться до автострады по немощеной поперечной дороге.
Ехать по ней надо было всего около часа (сорок миль). В
противном случае пришлось бы продолжать по шоссе Икс еще миль
сто и только тогда воспользоваться петлистым, ленивым шоссе Зед,
чтобы попасть на нужную мне автостраду.
Немощеная дорога, однако, становилась все хуже, ухабы -
все ужаснее, грязь - все гуще, и, когда после десяти миль
подслеповатого, чертовского, черепашьего продвижения, я
попытался повернуть вспять, мой старый, слабый Икар застрял в
глубокой глине. Кругом было темно, все было напитано сыростью и
безнадежностью. Мои фары повисали над широкой канавой, полной
воды. Окрестность, если и существовала, сводилась к черной
пустыне. Сколько я ни пытался высвободиться, мои задние колеса
только выли в слякоти и тоске. Проклиная судьбу, я снял
щегольской костюм, надел рабочие штаны, галоши, изрешеченный
пулями свитер и обратно прошел по грязи мили четыре к
придорожной ферме. Пока я шел, дождь полил как из ведра, но у
меня не хватило сил вернуться за макинтошем. Подобные
происшествия убедили меня, что у меня в сущности здоровое сердце
- несмотря на недавние диагнозы. Около полуночи ремонтник
вызволил мою машину. Я вернулся кое-как на шоссе Икс и покатил
дальше. После часа езды на меня нашло крайнее изнеможение. Я
остановился у тротуара в анонимном городишке и во мраке всласть
насосался сладкого джина из верной фляги.
Дождь был давно отменен. Чернела теплая аппалачская ночь.
Изредка проезжали мимо меня автомобили: удаляющиеся рубины,
приближающиеся бриллианты; но городок спал. Не было на тротуарах
той веселой толкучки прохлажлающихся граждан, какую видишь у нас
по ночам в сладкой, спелой, гниющей Европе. Я один наслаждался
тут благотворностью невинной ночи и страшными своими думами.
Проволочная корзина у панели была чрезвычайно щепетильна насчет
принимаемого: "Для Сора и Бумаги, но не для Отбросов" говорила
надпись. Хересовые литеры светились над магазином фотоаппаратов.
Громадный градусник с названием слабительного прозябал на
фронтоне аптеки. Ювелирная лавка Рубинова щеголяла витриной с
смысл).
"Нет", ответила она, улыбаясь. "Нет".
"А меж тем это бы кое-что изменило", сказал Гумберт
Гумберт.
Затем он вытащил пистолет... то есть, читатель ждет, может
быть, от меня дурацкого книжного поступка. Мне же и в голову не
могло это прийти.
"Гуд-бай-ай!" пропела она, моя американская, милая,
бессмертная, мертвая любовь; ибо она мертва и бессмертна, если
вы читаете эти строки (подразумеваю официальное соглашение с так
называемыми властями).
Отъезжая, я слышал, как она раскатистым воплем звала своего
Дика; собака же пустилась волнистым аллюром толстого дельфина
сопровождать автомобиль, но была чересчур тяжела и стара и
вскоре отстала.
День умирал, я уже катил по шоссе под мелким дождиком, и,
как бы деятельно ни ездили два близнеца по смотровому стеклу,
они не могли справиться с моими слезами.
30
Покинув Коулмонт под вечер (по шоссе Икс - не помню
номера), я бы мог доехать до Рамздэля на рассвете, если бы не
соблазнился мнимым сокращением пути. Мне нужно было попасть на
автостраду Игрек. Карта невозмутимо показывала, что сразу за
Вудбайном, до которого я доезжал к ночи, я мог покинуть шоссе
Икс и добраться до автострады по немощеной поперечной дороге.
Ехать по ней надо было всего около часа (сорок миль). В
противном случае пришлось бы продолжать по шоссе Икс еще миль
сто и только тогда воспользоваться петлистым, ленивым шоссе Зед,
чтобы попасть на нужную мне автостраду.
Немощеная дорога, однако, становилась все хуже, ухабы -
все ужаснее, грязь - все гуще, и, когда после десяти миль
подслеповатого, чертовского, черепашьего продвижения, я
попытался повернуть вспять, мой старый, слабый Икар застрял в
глубокой глине. Кругом было темно, все было напитано сыростью и
безнадежностью. Мои фары повисали над широкой канавой, полной
воды. Окрестность, если и существовала, сводилась к черной
пустыне. Сколько я ни пытался высвободиться, мои задние колеса
только выли в слякоти и тоске. Проклиная судьбу, я снял
щегольской костюм, надел рабочие штаны, галоши, изрешеченный
пулями свитер и обратно прошел по грязи мили четыре к
придорожной ферме. Пока я шел, дождь полил как из ведра, но у
меня не хватило сил вернуться за макинтошем. Подобные
происшествия убедили меня, что у меня в сущности здоровое сердце
- несмотря на недавние диагнозы. Около полуночи ремонтник
вызволил мою машину. Я вернулся кое-как на шоссе Икс и покатил
дальше. После часа езды на меня нашло крайнее изнеможение. Я
остановился у тротуара в анонимном городишке и во мраке всласть
насосался сладкого джина из верной фляги.
Дождь был давно отменен. Чернела теплая аппалачская ночь.
Изредка проезжали мимо меня автомобили: удаляющиеся рубины,
приближающиеся бриллианты; но городок спал. Не было на тротуарах
той веселой толкучки прохлажлающихся граждан, какую видишь у нас
по ночам в сладкой, спелой, гниющей Европе. Я один наслаждался
тут благотворностью невинной ночи и страшными своими думами.
Проволочная корзина у панели была чрезвычайно щепетильна насчет
принимаемого: "Для Сора и Бумаги, но не для Отбросов" говорила
надпись. Хересовые литеры светились над магазином фотоаппаратов.
Громадный градусник с названием слабительного прозябал на
фронтоне аптеки. Ювелирная лавка Рубинова щеголяла витриной с