ллер...
Вспоминаю некоторые такие минуты - назовем их айсбергами в
раю, - когда, насытившись ею, ослабев от баснословных, безумных
трудов, безвольно лежа под лазоревой полосой, идущей поперек
тела, я, бывало, заключал ее в свои объятья с приглушенным
стоном человеческой (наконец!) нежности.
Ее кожа лоснилась в неоновом луче, проникавшем из
мотельного двора сквозь жалюзи, ее черные, как сажа, ресницы
слиплись; ее серые, без улыбки, глаза казались еще безучастнее,
чем обычно, - она до смешного напоминала маленькую пациентку, не
совсем еще вышедшую из тумана наркоза после очень серьезной
операции; и тут нежность моя переходила в стыд и ужас, и я
утешал и баюкал сиротливую, легонькую Лолиту, лежавшую на
мраморной моей груди, и, урча, зарывал лицо в ее теплые кудри, и
поглаживал ее наугад, и, как Лир, просил у нее благословения, и
на самой вершине этой страдальческой бескорыстной нежности (в
миг, когда моя душа как бы повисала над ее наготой и готова была
раскаяться), внезапно, с мерзостной иронией, желание нарастало
снова... "Ах, нет!", говорила Лолита, подняв, со вздохом, глаза
к небу, и в следующую минуту и нежность и лазоревый луч - все
распадалось.
Современные наши понятия об отношениях между отцом и
дочерью сильно испакощены схоластическим вздором и
стандартизированными символами психоаналитической лавочки;
надеюсь, однако, что нижеследующие строки обращаются к
беспристрастным читателям. Как-то раз, когда отец одной из ее
подруг (толстенькой Авис Чапман) громким гудком подал с улицы
сигнал, что он приехал забрать свою дурнушку, я почувствовал
себя обязанным пригласить его в гостиную; он присел на минутку,
и, пока мы беседовали, Авис ластилась к нему и в конце концов
грузно примостилась у него на коленях. Не помню, между прочим,
отметил ли я где-нибудь, что у Лолиты была для чужих совершенно
очаровательная улыбка, - мохнатое прищуривание глаз и милое,
мечтательное сияние всех черт лица, - улыбка, которая ничего,
конечно, не значила, но которая была так прекрасна, так
самобытно нежна, что трудно ее объяснить атавизмом, магической
геной, непроизвольно озаряющей лицо в знак древнего
приветственного обряда (гостеприимной проституции, скажет
читатель погрубее). Она стояла поодаль, когда мистер Чапман сел
и заговорил, вертя шляпу в руках, а затем - ах, смотрите, как
глупо с моей стороны, я опустил главнейшую особенность
знаменитой Лолитовой улыбки, а именно: ее сладкая, как нектар,
переливающаяся ямочками игра никогда не бывала направлена на
гостя, а держалась, так сказать, собственной далекой цветущей
пустоты или блуждала с близорукой вкрадчивостью по случайным
предметам - и было так сейчас. В ту минуту, как толстая Авис
приблизилась и стала мешать своему папе вертеть шляпу, Лолита
тихо сияла, разглядывая и потрагивая фруктовый нож, лежавший на
краю стола, к которому она прислонялась далеко, далеко от меня.
Авис теперь ухватилась за отцовскую шею и ухо, а он, привычной
рукой, полуобнял свое неуклюжее и крупное чадо, и вдруг я
заметил, как улыбка Лолиты стала гаснуть, превратилась в
оцепеневшую тень улыбки, и фруктовый нож соскользнул со стола и
серебряным черенком случайно ударил ее в щиколку, да так больно,
что она охнула, согнулась вдвое и тотчас потом, прыгая на одной
ног
Вспоминаю некоторые такие минуты - назовем их айсбергами в
раю, - когда, насытившись ею, ослабев от баснословных, безумных
трудов, безвольно лежа под лазоревой полосой, идущей поперек
тела, я, бывало, заключал ее в свои объятья с приглушенным
стоном человеческой (наконец!) нежности.
Ее кожа лоснилась в неоновом луче, проникавшем из
мотельного двора сквозь жалюзи, ее черные, как сажа, ресницы
слиплись; ее серые, без улыбки, глаза казались еще безучастнее,
чем обычно, - она до смешного напоминала маленькую пациентку, не
совсем еще вышедшую из тумана наркоза после очень серьезной
операции; и тут нежность моя переходила в стыд и ужас, и я
утешал и баюкал сиротливую, легонькую Лолиту, лежавшую на
мраморной моей груди, и, урча, зарывал лицо в ее теплые кудри, и
поглаживал ее наугад, и, как Лир, просил у нее благословения, и
на самой вершине этой страдальческой бескорыстной нежности (в
миг, когда моя душа как бы повисала над ее наготой и готова была
раскаяться), внезапно, с мерзостной иронией, желание нарастало
снова... "Ах, нет!", говорила Лолита, подняв, со вздохом, глаза
к небу, и в следующую минуту и нежность и лазоревый луч - все
распадалось.
Современные наши понятия об отношениях между отцом и
дочерью сильно испакощены схоластическим вздором и
стандартизированными символами психоаналитической лавочки;
надеюсь, однако, что нижеследующие строки обращаются к
беспристрастным читателям. Как-то раз, когда отец одной из ее
подруг (толстенькой Авис Чапман) громким гудком подал с улицы
сигнал, что он приехал забрать свою дурнушку, я почувствовал
себя обязанным пригласить его в гостиную; он присел на минутку,
и, пока мы беседовали, Авис ластилась к нему и в конце концов
грузно примостилась у него на коленях. Не помню, между прочим,
отметил ли я где-нибудь, что у Лолиты была для чужих совершенно
очаровательная улыбка, - мохнатое прищуривание глаз и милое,
мечтательное сияние всех черт лица, - улыбка, которая ничего,
конечно, не значила, но которая была так прекрасна, так
самобытно нежна, что трудно ее объяснить атавизмом, магической
геной, непроизвольно озаряющей лицо в знак древнего
приветственного обряда (гостеприимной проституции, скажет
читатель погрубее). Она стояла поодаль, когда мистер Чапман сел
и заговорил, вертя шляпу в руках, а затем - ах, смотрите, как
глупо с моей стороны, я опустил главнейшую особенность
знаменитой Лолитовой улыбки, а именно: ее сладкая, как нектар,
переливающаяся ямочками игра никогда не бывала направлена на
гостя, а держалась, так сказать, собственной далекой цветущей
пустоты или блуждала с близорукой вкрадчивостью по случайным
предметам - и было так сейчас. В ту минуту, как толстая Авис
приблизилась и стала мешать своему папе вертеть шляпу, Лолита
тихо сияла, разглядывая и потрагивая фруктовый нож, лежавший на
краю стола, к которому она прислонялась далеко, далеко от меня.
Авис теперь ухватилась за отцовскую шею и ухо, а он, привычной
рукой, полуобнял свое неуклюжее и крупное чадо, и вдруг я
заметил, как улыбка Лолиты стала гаснуть, превратилась в
оцепеневшую тень улыбки, и фруктовый нож соскользнул со стола и
серебряным черенком случайно ударил ее в щиколку, да так больно,
что она охнула, согнулась вдвое и тотчас потом, прыгая на одной
ног