ее
отказаться. Да, действительно, крутоватая лестница.
В бюро гостиницы горбоносый мужчина с очень темным, думаю,
прошлым, которое стоило бы расследовать, передал мне сообщение,
написанное его рукой. Междугородная линия меня все-таки не
дождалась. В записке говорилось: "Мистер Гумберт. Звонила
директорша Бурдалейской (так!) школы. Летний номер: Бурдолей
2-82-82. Пожалуйста, позвоните ей не откладывая. Чрезвычайно
важное дело".
Я сложил свое длинное тело в телефонную будку, принял
таблетку и в продолжении десяти минут воевал с исчадьями
призрачного пространства. Постепенно наладился некий квартет;
сопрано: такого номера нет в Бердслее; альт: мисс Пратт уехала в
Англию; тенор: Бердслейская школа не звонила; бас: звонить она
не могла, так как все равно никто не знал, что в этот именно
день я буду именно в этой колорадской гостинице. Больно
уязвленный мной горбоносый служащий любезно согласился выяснить,
вызывали ли меня вообще из "Бурдолея". Оказалось - не вызывали.
Вероятно, какой-то местный шалун набрал номер и смылся. Я
поблагодарил служащего. Он ответил: ради Бога. Побывав в
журчащем писсуаре и зарядившись в баре, я пустился в обратный
путь. С первой же терассы я увидел наш корт: он казался
величиной с детскую грифельную доску - плохо вытертую.
Золотистая Лолита участвовала в игре смешанных пар. Она
двигалась как прекрасный итальянский ангел - среди трех
отвратительных калек фламандской школы. Один из них, ее партнер,
меняясь с ней сторонами, шутовским жестом хлопнул ее по заду
ракетой. У него была удивительно круглая голова; его коричневые
штаны совершенно не подходили для тенниса. Произошло краткое
замешательство - он увидел меня на лестнице и, отбросив ракету -
мою ракету! - стал карабкаться по крутому газону, отделявшему
теннис от бульвара. Он тряс кистями рук и локтями,
нарочито-комически изображая птицу с недоразвитыми крыльями, и
долез так, на кривых ногах, до улицы, где его ждал дымчато-серый
автомобиль. В Следующую минуту и он и серая дымка исчезли. Когда
я сошел к корту, оставшаяся тройка уже собирала и рассматривала
мячи, сортируя их: я утром купил полдюжины новых; на чужих были
домодельные отметины кровавого цвета.
"Скажите, мистер Мид, кто был этот господин?"
Сперва Билль, потом Фэй с очень серьезным видом
отрицательно покачали головой.
"Представьте себе", объяснила Фэй, "какой-то нелепый нахал
присоединился к нам, чтобы составить вторую пару. Неправда ли,
Долли?"
Она уже была для них Долли. Рукоятка моей ракеты все еще
была омерзительно теплая на ощупь. Перед тем как подняться в
отель, я увел ее в узкую аллейку, наполовину заросшую душистым
кустарником в сизых цветах, и уже собрался дать волю назревшим
рыданиям, - собрался умолять ее, зачарованную, равнодушную,
чтобы она рассеяла как-нибудь, хотя бы ложью, тяжкий ужас
обволакивающий меня - как вдруг мы очутились прямо позади
странно корчившейся пары, - вроде того как сталкивается чета с
четой в идиллической обстановке старых комедий. Билль и Фэй
совершенно изнемогали от смеха - мы видимо пришли посреди
какой-то их приватной шуточки. Это не имело больше значения.
Таким тоном, как будто это не имело большого значения, как
будто жизнь автоматически продолжала катиться по кругу
отказаться. Да, действительно, крутоватая лестница.
В бюро гостиницы горбоносый мужчина с очень темным, думаю,
прошлым, которое стоило бы расследовать, передал мне сообщение,
написанное его рукой. Междугородная линия меня все-таки не
дождалась. В записке говорилось: "Мистер Гумберт. Звонила
директорша Бурдалейской (так!) школы. Летний номер: Бурдолей
2-82-82. Пожалуйста, позвоните ей не откладывая. Чрезвычайно
важное дело".
Я сложил свое длинное тело в телефонную будку, принял
таблетку и в продолжении десяти минут воевал с исчадьями
призрачного пространства. Постепенно наладился некий квартет;
сопрано: такого номера нет в Бердслее; альт: мисс Пратт уехала в
Англию; тенор: Бердслейская школа не звонила; бас: звонить она
не могла, так как все равно никто не знал, что в этот именно
день я буду именно в этой колорадской гостинице. Больно
уязвленный мной горбоносый служащий любезно согласился выяснить,
вызывали ли меня вообще из "Бурдолея". Оказалось - не вызывали.
Вероятно, какой-то местный шалун набрал номер и смылся. Я
поблагодарил служащего. Он ответил: ради Бога. Побывав в
журчащем писсуаре и зарядившись в баре, я пустился в обратный
путь. С первой же терассы я увидел наш корт: он казался
величиной с детскую грифельную доску - плохо вытертую.
Золотистая Лолита участвовала в игре смешанных пар. Она
двигалась как прекрасный итальянский ангел - среди трех
отвратительных калек фламандской школы. Один из них, ее партнер,
меняясь с ней сторонами, шутовским жестом хлопнул ее по заду
ракетой. У него была удивительно круглая голова; его коричневые
штаны совершенно не подходили для тенниса. Произошло краткое
замешательство - он увидел меня на лестнице и, отбросив ракету -
мою ракету! - стал карабкаться по крутому газону, отделявшему
теннис от бульвара. Он тряс кистями рук и локтями,
нарочито-комически изображая птицу с недоразвитыми крыльями, и
долез так, на кривых ногах, до улицы, где его ждал дымчато-серый
автомобиль. В Следующую минуту и он и серая дымка исчезли. Когда
я сошел к корту, оставшаяся тройка уже собирала и рассматривала
мячи, сортируя их: я утром купил полдюжины новых; на чужих были
домодельные отметины кровавого цвета.
"Скажите, мистер Мид, кто был этот господин?"
Сперва Билль, потом Фэй с очень серьезным видом
отрицательно покачали головой.
"Представьте себе", объяснила Фэй, "какой-то нелепый нахал
присоединился к нам, чтобы составить вторую пару. Неправда ли,
Долли?"
Она уже была для них Долли. Рукоятка моей ракеты все еще
была омерзительно теплая на ощупь. Перед тем как подняться в
отель, я увел ее в узкую аллейку, наполовину заросшую душистым
кустарником в сизых цветах, и уже собрался дать волю назревшим
рыданиям, - собрался умолять ее, зачарованную, равнодушную,
чтобы она рассеяла как-нибудь, хотя бы ложью, тяжкий ужас
обволакивающий меня - как вдруг мы очутились прямо позади
странно корчившейся пары, - вроде того как сталкивается чета с
четой в идиллической обстановке старых комедий. Билль и Фэй
совершенно изнемогали от смеха - мы видимо пришли посреди
какой-то их приватной шуточки. Это не имело больше значения.
Таким тоном, как будто это не имело большого значения, как
будто жизнь автоматически продолжала катиться по кругу