ерждаю, что, если бы я не подломил в ней чегото (в то время
я не отдавал себе отчета в этом!), ее идеальный стиль совмещался
бы с волей к победе, и она бы развилась в настоящую чемпионку.
Долорес, с двумя ракетами под мышкой в Вимбльдоне (1952),
Долорес на рекламе папирос "Дромадер" (1960), Долорес, ставшая
профессионалкой (1961), Долорес, играющая чемпионку тенниса в
кинодраме (1962), Долорес и ее седой, смиренный, притихший муж,
бывший ее тренер, престарелый Гумберт (2000).
Никакой не существовало лукавинки в ее манере играть -
если, однако, не считать за финту нимфетки веселое равнодушие к
исходу игры. Она, столь жестокая и коварная в обыденной жизни,
тут проявляла такую невинность, такую откровенность, такое
доброжелательство в смысле пласировки, что даже посредственному,
но настойчивому игроку, как бы он коряво и неумело ни играл,
удавалось так прихлопывать и подрезывать мяч, чтобы проковырять
себе путь к победе. Несмотря на малый рост, она покрывала всю
свою половину (1053 квадратных фута) площадки с необыкновенной
легкостью, однажды вступив в ритм обмена и покуда могла этим
ритмом управлять; но всякая резкая атака, всякая внезапная
перемена тактики со стороны противника приводили ее в состояние
полной беспомощности. Ей, скажем, недоставало одного пункта,
чтобы выиграть партию - тут-то ее второй сервис, который,
довольно типично, был даже сильнее и стильнее первого (ибо в ней
отсутствовали те внутренние задержки, которые знакомы осторожным
игрокам) звучно ударялся об арфовую струну сетки - и отскакивал
в аут. Отшлифованная бисерина ее "скатного" удара подхватывалась
и возвращалась в угол противником, у которого, казалось, четыре
ноги и кривой гребок в руках. Ее драматичные драйвы и
восхитительные слетники пренаивно падали к его ногам. Вновь и
вновь она мазала легкий мяч - и, смеясь, пародировала досаду
тем, что склонялась вперед в балетном изнеможении, с повисшим со
лба локоном. До того бесплодными оказывались ее грация и блеск,
что она даже не могла побить пыхтящего Гумберта, основной удар
которого был старомодный "подъемный" драйв.
Думаю, что я особенно чувствителен к магии игр. В моих
шахматных сессиях с Гастоном я видел вместо доски квадратное
углубление, полное прозрачной морской воды с редкими раковинами
и каверзами, розовато светящимися на ровном мозаичном дне,
казавшемся бестолковому партнеру мутным илом и облаком сепии.
Первую же теннисную учебу, которой я когда-то мучил Лолиту (до
того, как уроки великого калифорнийца явились для нее
откровением), я теперь вспоминал как нечто гнетущее и горестное
- не только потому, что мою безнадежную ученицу так
отвратительно раздражал каждый мой совет, но еще и потому, что
драгоценная симметрия корта, вместо того, чтобы отражать
дремавшую в ней гармонию, оказывалась исковерканной вконец
неуклюжестью и усталостью ребенка, которого только злила моя
педагогическая бездарность. С тех пор все переменилось, и в тот
день, в ясной колорадской атмосфере Чампиона, на превосходнейшем
корте у подножия крутой каменной лестницы, ведущей к "Отель
Чампион", где мы стояли, мне почуялось, что могу отдохнуть от
кошмара неведомых измен, окунувшись в чистоту ее стиля, ее души,
ее неотъемлемой грации.
День был безветренный. Она лупила крепко и плоско, со
свойственным ей вольны
я не отдавал себе отчета в этом!), ее идеальный стиль совмещался
бы с волей к победе, и она бы развилась в настоящую чемпионку.
Долорес, с двумя ракетами под мышкой в Вимбльдоне (1952),
Долорес на рекламе папирос "Дромадер" (1960), Долорес, ставшая
профессионалкой (1961), Долорес, играющая чемпионку тенниса в
кинодраме (1962), Долорес и ее седой, смиренный, притихший муж,
бывший ее тренер, престарелый Гумберт (2000).
Никакой не существовало лукавинки в ее манере играть -
если, однако, не считать за финту нимфетки веселое равнодушие к
исходу игры. Она, столь жестокая и коварная в обыденной жизни,
тут проявляла такую невинность, такую откровенность, такое
доброжелательство в смысле пласировки, что даже посредственному,
но настойчивому игроку, как бы он коряво и неумело ни играл,
удавалось так прихлопывать и подрезывать мяч, чтобы проковырять
себе путь к победе. Несмотря на малый рост, она покрывала всю
свою половину (1053 квадратных фута) площадки с необыкновенной
легкостью, однажды вступив в ритм обмена и покуда могла этим
ритмом управлять; но всякая резкая атака, всякая внезапная
перемена тактики со стороны противника приводили ее в состояние
полной беспомощности. Ей, скажем, недоставало одного пункта,
чтобы выиграть партию - тут-то ее второй сервис, который,
довольно типично, был даже сильнее и стильнее первого (ибо в ней
отсутствовали те внутренние задержки, которые знакомы осторожным
игрокам) звучно ударялся об арфовую струну сетки - и отскакивал
в аут. Отшлифованная бисерина ее "скатного" удара подхватывалась
и возвращалась в угол противником, у которого, казалось, четыре
ноги и кривой гребок в руках. Ее драматичные драйвы и
восхитительные слетники пренаивно падали к его ногам. Вновь и
вновь она мазала легкий мяч - и, смеясь, пародировала досаду
тем, что склонялась вперед в балетном изнеможении, с повисшим со
лба локоном. До того бесплодными оказывались ее грация и блеск,
что она даже не могла побить пыхтящего Гумберта, основной удар
которого был старомодный "подъемный" драйв.
Думаю, что я особенно чувствителен к магии игр. В моих
шахматных сессиях с Гастоном я видел вместо доски квадратное
углубление, полное прозрачной морской воды с редкими раковинами
и каверзами, розовато светящимися на ровном мозаичном дне,
казавшемся бестолковому партнеру мутным илом и облаком сепии.
Первую же теннисную учебу, которой я когда-то мучил Лолиту (до
того, как уроки великого калифорнийца явились для нее
откровением), я теперь вспоминал как нечто гнетущее и горестное
- не только потому, что мою безнадежную ученицу так
отвратительно раздражал каждый мой совет, но еще и потому, что
драгоценная симметрия корта, вместо того, чтобы отражать
дремавшую в ней гармонию, оказывалась исковерканной вконец
неуклюжестью и усталостью ребенка, которого только злила моя
педагогическая бездарность. С тех пор все переменилось, и в тот
день, в ясной колорадской атмосфере Чампиона, на превосходнейшем
корте у подножия крутой каменной лестницы, ведущей к "Отель
Чампион", где мы стояли, мне почуялось, что могу отдохнуть от
кошмара неведомых измен, окунувшись в чистоту ее стиля, ее души,
ее неотъемлемой грации.
День был безветренный. Она лупила крепко и плоско, со
свойственным ей вольны