ей. Он хорошо отзывался обо мне
в разговорах с другими бердслейцами, он был моим добрым
глашатаем. Если бы он узнал mes gouts и статус Лолиты, это его
бы заинтересовало только, поскольку оно могло бы бросить
некоторый свет на простоту моего отношения к нему самому,
отношения, лишенного как учтивой натянутости, так и всякого
намека на распущенность; ибо, невзирая на его бесцветный ум и
туманную память, он может быть, сознавал, что о нем мне известно
больше, чем бюргерам Бердслея. Это был пухлявый, рыхлый,
меланхолический холостяк, суживавшийся кверху, где он
заканчивался парой узких плеч неодинаковой вышины и грушевидной
голо..ой с гладким зачесом на одной стороне и лишь остатками
черных плоских волос на другой. Нижняя же часть его тела была
огромная, и он передвигался на феноменально толстых ногах
забавной походкой осторожного слона. Он всегда носил черное -
даже черный галстух; он редко принимал ванну; его английская
речь была сплошным бурлеском. Однако все его считали
сверхобаятельным, обаятельно-оригинальным человеком! Соседи
нянчились с ним; он знал по имени всех маленьких мальчиков в
своем квартале (жил за несколько улочек от меня) и нанимал их
чистить тротуар перед его домом, сжигать опавшие листья в заднем
дворе, носить дрова к нему в сарайчик и даже исполнять некоторые
простые обязанности в доме; он их кормил французскими
шоколадными конфетами с "настоящим" ликером внутри, в уединенном
серальчике, который он себе завел в подвале, развесив всякие
занятные кинжалы и пистолеты по заплесневелым, но украшенным
коврами стенам промеж закамуфлированных водопроводных труб. На
чердаке у него было "ателье": наш милый шарлатан немножко
занимался живописью. Он покрыл косую стенку мансарды большими
фотографиями задумчивого Андрэ Жида, Чайковского, Нормана
Дугласа, двух других известных английских писателей, Нижинского
(многолягого и всего обвитого фиговыми листьями), Гарольда
Зксэкса (мечтательно-левого профессора в ереднезападном
колледже) и Марселя Пруста. Все эти бедняки были готовы,
казалось, вот-вот соскользнуть со своей наклонной плоскости.
Кроме того, у него был альбом с моментальными снимками всех
маленьких Джимов и Джеков околодка, и когда я, бывало,
перелистывая его, говорил что-нибудь любезное, Гастон надувал
свои и так толстые губы и цедил с сентиментальной ужимкой: "Оui,
ils sont gentils". Его карие глаза блуждали при этом по
разнообразным более или менее художественным безделушкам в
мастерской, вмещавшей и собственные его жалкие полотна
(примитивно-условно написанные глаза, срезанные гитары, синие
сосцы, геометрические узоры - словом, все "современное"), и,
неопределенно жестикулируя по направлению какого-нибудь
предмета, расписной деревянной салатницы или вазы в прожилках,
он говорил: "Prenez donc une de Ces poires. La bonne dame d'en
face m'en offre plus que je n'en peux savourer". Или: "Mississe
Taille Lore vient de me donner ces dahlias, belles eurs que
j'execre" - (все это - сумрачно, грустно, с налетом мировой
тоски...)
По очевидным причинам я предпочитал его жилищу мое, когда
мы с ним встречались, чтобы играть в шахматы два или три раза в
неделю. Смахивая на старого подбитого идола, он сидел, положив
на колени пухлые руки, и
в разговорах с другими бердслейцами, он был моим добрым
глашатаем. Если бы он узнал mes gouts и статус Лолиты, это его
бы заинтересовало только, поскольку оно могло бы бросить
некоторый свет на простоту моего отношения к нему самому,
отношения, лишенного как учтивой натянутости, так и всякого
намека на распущенность; ибо, невзирая на его бесцветный ум и
туманную память, он может быть, сознавал, что о нем мне известно
больше, чем бюргерам Бердслея. Это был пухлявый, рыхлый,
меланхолический холостяк, суживавшийся кверху, где он
заканчивался парой узких плеч неодинаковой вышины и грушевидной
голо..ой с гладким зачесом на одной стороне и лишь остатками
черных плоских волос на другой. Нижняя же часть его тела была
огромная, и он передвигался на феноменально толстых ногах
забавной походкой осторожного слона. Он всегда носил черное -
даже черный галстух; он редко принимал ванну; его английская
речь была сплошным бурлеском. Однако все его считали
сверхобаятельным, обаятельно-оригинальным человеком! Соседи
нянчились с ним; он знал по имени всех маленьких мальчиков в
своем квартале (жил за несколько улочек от меня) и нанимал их
чистить тротуар перед его домом, сжигать опавшие листья в заднем
дворе, носить дрова к нему в сарайчик и даже исполнять некоторые
простые обязанности в доме; он их кормил французскими
шоколадными конфетами с "настоящим" ликером внутри, в уединенном
серальчике, который он себе завел в подвале, развесив всякие
занятные кинжалы и пистолеты по заплесневелым, но украшенным
коврами стенам промеж закамуфлированных водопроводных труб. На
чердаке у него было "ателье": наш милый шарлатан немножко
занимался живописью. Он покрыл косую стенку мансарды большими
фотографиями задумчивого Андрэ Жида, Чайковского, Нормана
Дугласа, двух других известных английских писателей, Нижинского
(многолягого и всего обвитого фиговыми листьями), Гарольда
Зксэкса (мечтательно-левого профессора в ереднезападном
колледже) и Марселя Пруста. Все эти бедняки были готовы,
казалось, вот-вот соскользнуть со своей наклонной плоскости.
Кроме того, у него был альбом с моментальными снимками всех
маленьких Джимов и Джеков околодка, и когда я, бывало,
перелистывая его, говорил что-нибудь любезное, Гастон надувал
свои и так толстые губы и цедил с сентиментальной ужимкой: "Оui,
ils sont gentils". Его карие глаза блуждали при этом по
разнообразным более или менее художественным безделушкам в
мастерской, вмещавшей и собственные его жалкие полотна
(примитивно-условно написанные глаза, срезанные гитары, синие
сосцы, геометрические узоры - словом, все "современное"), и,
неопределенно жестикулируя по направлению какого-нибудь
предмета, расписной деревянной салатницы или вазы в прожилках,
он говорил: "Prenez donc une de Ces poires. La bonne dame d'en
face m'en offre plus que je n'en peux savourer". Или: "Mississe
Taille Lore vient de me donner ces dahlias, belles eurs que
j'execre" - (все это - сумрачно, грустно, с налетом мировой
тоски...)
По очевидным причинам я предпочитал его жилищу мое, когда
мы с ним встречались, чтобы играть в шахматы два или три раза в
неделю. Смахивая на старого подбитого идола, он сидел, положив
на колени пухлые руки, и