ключа,
отчетливо повернул,-- и все оживилось: в зеркале раза два
прошло серое плечо Драйера, жадно зашагавшего вокруг ветчины;
стукнула дверь, вошла Марта, блестя глазами и крепко вытирая
нос душистым платком; за ней вошла, мягко выкидывая лапы,
совсем проснувшаяся собака.
-- Садись, садись, моя душа,--бодро воскликнул Драйер и
включил хитрый электрический ток, согревающий воду для чая.
Марта улыбалась. Вообще, последнее время она улыбалась довольно
часто, чему Драйер был несказанно рад. Она находилась в
приятном положении человека, которому в близком будущем обещано
удовольствие. Она готова была ждать некоторый срок, зная, что
удовольствие придет непременно. Нынче она вызвала маляров,
чтобы освежить фасад дома. После кинематографа она разомлела,
проголодалась и с наслаждением думала, что вот сейчас, сейчас,
утолив грубоватый вечерний голод, завалится спать.
С парадной донесся взволнованный звонок. Том резво залаял.
Марта удивленно подняла брови. Драйер с таинственным смешком
встал и, жуя на ходу, пошел открывать.
Она сидела, полуобернувшись к двери, держа на весу чашку.
Когда Франц, шутливо подталкиваемый Драйером, боком вошел в
столовую, резко остановился, щелкнул каблуками и быстро к ней
подошел, она так прекрасно улыбнулась, так жарко блеснули ее
губы, что в душе у Драйера какая-то огромная веселая толпа
оглушительно зарукоплескала, и он подумал, что уж после такой
улыбки все будет хорошо: Марта, как некогда, будет захлебываясь
рассказывать о кинематографе, о новом удивительном платье,-- и
в воскресенье, вместо тенниса (какой там теннис в дождь!), он с
нею поедет кататься верхом в шуршащем, солнечном, оранжевом
парке.
-- Прежде всего, мой дорогой Франц,-- сказал он,
пододвинув стул,-- закуси. И вот тебе рюмка коньяку.
Франц, как автомат, выбросил через стол руку, нацелясь на
протянутую рюмку, сшиб вазочку с тяжелой, коричневатой розой
("которую давно следовало убрать",-- подумала Марта), и цвелая
вода отвратительным узором растеклась по скатерти.
Он окончательно растерялся,-- и немудрено. Во-первых, он
вовсе не ожидал увидеть Марту. Ему казалось, что Драйер примет
его в кабинете и сообщит ему о важном, очень важном деле, за
которое он, Франц, тотчас должен взяться. Улыбка Марты разом
его оглушила. Он мгновенно выяснил про себя причину тревоги.
Как то семя, которое факир зарывает в землю, чтобы истошным
колдовством вытянуть из него живое дерево, просьба Марты скрыть
от Драйера их невинное похождение, просьба, на которую он тогда
едва обратил внимание, теперь, в присутствии Драйера, мгновенно
и чудовищно разрослась, обратившись в тайну, которая странно
связывала его с Мартой. Вместе с тем он вспомнил слова старичка
о подруге, и ему стало жарко, сладко и стыдно. Он попробовал
сбросить с себя наваждение, посмотреть на Марту спокойно и
весело; но встретив ее нестерпимо пристальный взгляд, он
беспомощно продолжал потапывать платком по мокрой скатерти,
несмотря на то, что Драйер смеялся и отстранял его руку. Еще
так недавно он лежал в постели,-- и вдруг теперь оказался в
поблескивающей столовой, и, как во сне, страдал оттого, что не
может остановить струйку, обогнувшую солонку и под прикрытием
края тарелки норовившую добежать до сгиба скатерти. Марта,
улыбаясь (завтра все равно нужна будет свежая скатерть),
переве
отчетливо повернул,-- и все оживилось: в зеркале раза два
прошло серое плечо Драйера, жадно зашагавшего вокруг ветчины;
стукнула дверь, вошла Марта, блестя глазами и крепко вытирая
нос душистым платком; за ней вошла, мягко выкидывая лапы,
совсем проснувшаяся собака.
-- Садись, садись, моя душа,--бодро воскликнул Драйер и
включил хитрый электрический ток, согревающий воду для чая.
Марта улыбалась. Вообще, последнее время она улыбалась довольно
часто, чему Драйер был несказанно рад. Она находилась в
приятном положении человека, которому в близком будущем обещано
удовольствие. Она готова была ждать некоторый срок, зная, что
удовольствие придет непременно. Нынче она вызвала маляров,
чтобы освежить фасад дома. После кинематографа она разомлела,
проголодалась и с наслаждением думала, что вот сейчас, сейчас,
утолив грубоватый вечерний голод, завалится спать.
С парадной донесся взволнованный звонок. Том резво залаял.
Марта удивленно подняла брови. Драйер с таинственным смешком
встал и, жуя на ходу, пошел открывать.
Она сидела, полуобернувшись к двери, держа на весу чашку.
Когда Франц, шутливо подталкиваемый Драйером, боком вошел в
столовую, резко остановился, щелкнул каблуками и быстро к ней
подошел, она так прекрасно улыбнулась, так жарко блеснули ее
губы, что в душе у Драйера какая-то огромная веселая толпа
оглушительно зарукоплескала, и он подумал, что уж после такой
улыбки все будет хорошо: Марта, как некогда, будет захлебываясь
рассказывать о кинематографе, о новом удивительном платье,-- и
в воскресенье, вместо тенниса (какой там теннис в дождь!), он с
нею поедет кататься верхом в шуршащем, солнечном, оранжевом
парке.
-- Прежде всего, мой дорогой Франц,-- сказал он,
пододвинув стул,-- закуси. И вот тебе рюмка коньяку.
Франц, как автомат, выбросил через стол руку, нацелясь на
протянутую рюмку, сшиб вазочку с тяжелой, коричневатой розой
("которую давно следовало убрать",-- подумала Марта), и цвелая
вода отвратительным узором растеклась по скатерти.
Он окончательно растерялся,-- и немудрено. Во-первых, он
вовсе не ожидал увидеть Марту. Ему казалось, что Драйер примет
его в кабинете и сообщит ему о важном, очень важном деле, за
которое он, Франц, тотчас должен взяться. Улыбка Марты разом
его оглушила. Он мгновенно выяснил про себя причину тревоги.
Как то семя, которое факир зарывает в землю, чтобы истошным
колдовством вытянуть из него живое дерево, просьба Марты скрыть
от Драйера их невинное похождение, просьба, на которую он тогда
едва обратил внимание, теперь, в присутствии Драйера, мгновенно
и чудовищно разрослась, обратившись в тайну, которая странно
связывала его с Мартой. Вместе с тем он вспомнил слова старичка
о подруге, и ему стало жарко, сладко и стыдно. Он попробовал
сбросить с себя наваждение, посмотреть на Марту спокойно и
весело; но встретив ее нестерпимо пристальный взгляд, он
беспомощно продолжал потапывать платком по мокрой скатерти,
несмотря на то, что Драйер смеялся и отстранял его руку. Еще
так недавно он лежал в постели,-- и вдруг теперь оказался в
поблескивающей столовой, и, как во сне, страдал оттого, что не
может остановить струйку, обогнувшую солонку и под прикрытием
края тарелки норовившую добежать до сгиба скатерти. Марта,
улыбаясь (завтра все равно нужна будет свежая скатерть),
переве