пекта, в другом конце города. Все, что лежало
между этими двумя живыми оазисами, было неизведанным туманом,
так что образ столицы в его сознании напоминал те первые карты,
на которых географ, еще не остывший после странствий, начертал
все, что открыл, обдав остальное облачной синевой и поразив
суеверные умы размашистой "Терра Инкогнита". Он глядел в окно,
и ему казалось, что темные улицы понемногу светлеют, опять
меркнут, опять набираются света, разгораются пуще, сдают снова
и внезапно уже с какой-то искристой уверенностью, возмужав в
тесноте тьмы, прорываются небывалыми огнями, синими и румяными
водопадами световых реклам. Проплывала туманная церковь, как
тяжелая тень среди озаренных воздушных зданий,-- и, промчавшись
дальше, с разбегу скользнув по блестящему асфальту, автомобиль
пристал к тротуару.
И только тогда Франц понял. Сапфирными буквами, алмазным
хвостом, продолжавшим в бок конечный ипсилон, сверкала
пятисаженная надпись: "Дэнди". Драйер взял его под руку и молча
подвел к одной из пяти, в ряд сиявших витрин. В ней, как в
оранжерее, жарко цвели галстуки, то красками переговариваясь с
плоскими шелковыми носками, то млея на сизых и кремовых
прямоугольниках остальных четырех витрин: чередой мелькнули
оргии блесуков,-- а в глубине, как бог этого сада, стояла во
весь рост опаловая пижама с восковым лицом. Но Драйер не дал
Францу засмотреться; он быстро провел его мимо остальных
четырех витрин: чередой мелькнули оргии блестящей обуви,
фата-моргана пиджаков и пальто, легкий полет шляп, перчаток и
тросточек, солнечный рай спортивных вещей,-- и Франц оказался в
темной подворотне, где стоял старик в черной накидке с бляхой
на фуражке; а рядом с ним -- тонконогая женщина в мехах. Они
оба посмотрели на Драйера, сторож узнал его и приложил руку к
козырьку; яркоглазая беленая проститутка, поймав взгляд Франца,
слегка отодвинулась,-- и как только он, следом за Драйером,
исчез в темноту двора, продолжала свою тихую, дельную беседу со
сторожем о том, как лечить ревматизм.
Двор был темный, треугольный тупик, косо срезанный слева
глухой стеною. Пахло сыростью и почему-то вином. В одном углу
не то свалено было что-то, не то стояла телега с поднятыми
оглоблями; во мраке не различить. Драйер вдруг вынул из кармана
электрический фонарик, и скользнувший круг серого света наметил
решетку, спускавшиеся ступеньки и затем железную дверь, которую
он, радуясь, что избрал самый таинственный вход, тихо и быстро
отпер. Франц, нагнув голову, прошел вслед за ним в темный
каменный коридор, где снова светящийся круг выхватил дверь,
которая, при всякой беззаконной попытке ее отпереть, залилась
бы громовым звоном. Но и к ней у Драйера нашелся 'беззвучный
ключ, и Франц опять нагнул голову. В сумрачном проходе, по
которому они теперь шли, громоздились там и сям какие-то тюки,
ящики, под ногами шуршала солома. Фонарик подвижным испытующим
светом обходил углы,-- и снова выросла дверь, а за ней
поднялась голая, каменная, тающая в темноте лестница. Они
зашаркали вверх и вдруг, с неожиданностью сна, оказались в
огромном туманном помещении. Свет скользнул по какой-то
металлической виселице, по складкам портьер, по створчатым
зеркалам, по черным плечистым фигурам, будто только что
обезглавленным,-- и свернув налево, потом направо, за какие-то
гигантские
между этими двумя живыми оазисами, было неизведанным туманом,
так что образ столицы в его сознании напоминал те первые карты,
на которых географ, еще не остывший после странствий, начертал
все, что открыл, обдав остальное облачной синевой и поразив
суеверные умы размашистой "Терра Инкогнита". Он глядел в окно,
и ему казалось, что темные улицы понемногу светлеют, опять
меркнут, опять набираются света, разгораются пуще, сдают снова
и внезапно уже с какой-то искристой уверенностью, возмужав в
тесноте тьмы, прорываются небывалыми огнями, синими и румяными
водопадами световых реклам. Проплывала туманная церковь, как
тяжелая тень среди озаренных воздушных зданий,-- и, промчавшись
дальше, с разбегу скользнув по блестящему асфальту, автомобиль
пристал к тротуару.
И только тогда Франц понял. Сапфирными буквами, алмазным
хвостом, продолжавшим в бок конечный ипсилон, сверкала
пятисаженная надпись: "Дэнди". Драйер взял его под руку и молча
подвел к одной из пяти, в ряд сиявших витрин. В ней, как в
оранжерее, жарко цвели галстуки, то красками переговариваясь с
плоскими шелковыми носками, то млея на сизых и кремовых
прямоугольниках остальных четырех витрин: чередой мелькнули
оргии блесуков,-- а в глубине, как бог этого сада, стояла во
весь рост опаловая пижама с восковым лицом. Но Драйер не дал
Францу засмотреться; он быстро провел его мимо остальных
четырех витрин: чередой мелькнули оргии блестящей обуви,
фата-моргана пиджаков и пальто, легкий полет шляп, перчаток и
тросточек, солнечный рай спортивных вещей,-- и Франц оказался в
темной подворотне, где стоял старик в черной накидке с бляхой
на фуражке; а рядом с ним -- тонконогая женщина в мехах. Они
оба посмотрели на Драйера, сторож узнал его и приложил руку к
козырьку; яркоглазая беленая проститутка, поймав взгляд Франца,
слегка отодвинулась,-- и как только он, следом за Драйером,
исчез в темноту двора, продолжала свою тихую, дельную беседу со
сторожем о том, как лечить ревматизм.
Двор был темный, треугольный тупик, косо срезанный слева
глухой стеною. Пахло сыростью и почему-то вином. В одном углу
не то свалено было что-то, не то стояла телега с поднятыми
оглоблями; во мраке не различить. Драйер вдруг вынул из кармана
электрический фонарик, и скользнувший круг серого света наметил
решетку, спускавшиеся ступеньки и затем железную дверь, которую
он, радуясь, что избрал самый таинственный вход, тихо и быстро
отпер. Франц, нагнув голову, прошел вслед за ним в темный
каменный коридор, где снова светящийся круг выхватил дверь,
которая, при всякой беззаконной попытке ее отпереть, залилась
бы громовым звоном. Но и к ней у Драйера нашелся 'беззвучный
ключ, и Франц опять нагнул голову. В сумрачном проходе, по
которому они теперь шли, громоздились там и сям какие-то тюки,
ящики, под ногами шуршала солома. Фонарик подвижным испытующим
светом обходил углы,-- и снова выросла дверь, а за ней
поднялась голая, каменная, тающая в темноте лестница. Они
зашаркали вверх и вдруг, с неожиданностью сна, оказались в
огромном туманном помещении. Свет скользнул по какой-то
металлической виселице, по складкам портьер, по створчатым
зеркалам, по черным плечистым фигурам, будто только что
обезглавленным,-- и свернув налево, потом направо, за какие-то
гигантские