на правую пустоватую стену и каким-то деревянным голосом
спросила, не глядя на старичка:
-- Почему вы убрали кушетку, тут очевидно что-то раньше
стояло.
-- Кушетку просидели, она в починке,--глухо сказал
старичок и склонил голову набок.
-- Вы ее потом поставите,--заметила Марта и, подняв глаза,
включила на миг электричество. Старичок тоже поднял глаза.
-- Так,-- сказала Марта и опять протянула зонтик: --
Постельное белье есть?
-- Постельное белье? -- удивленно переспросил старичок;
потом, склонив голову на другой бок, поджал губы и, подумав,
ответил: -- да, белье найдется. -- А как насчет услуг, уборки?
Старичок ткнул себя пальцем в грудь. -- Все--я,--сказал
он.--Все--я. Только я. Марта подошла к окну, посмотрела на
улицу, потом прошлась обратно.
-- Сколько же вы хотите? --спросила она равнодушно.
-- Пятьдесят пять,-- бодро ответил старичок.
-- Это как,-- с электричеством, с утренним кофе?
-- Господин служит? -- поинтересовался старичок, кивнув в
сторону Франца.
-- Да,-- поспешно сказал Франц. -- Пятьдесят пять за
все,-- сказал старичок.
-- Это дорого,-- сказала Марта.
-- Это недорого,--сказал старичок.
-- Это чрезвычайно дорого,-- сказала Марта. Старичок
улыбнулся.
-- Ну что ж,-- вздохнула Марта и повернулась к двери.
Франц почувствовал, что комната вот-вот сейчас навсегда
уплывет. Он помял шляпу, стараясь поймать взгляд Марты.
-- Пятьдесят пять,--задумчиво повторил старичок.
-- Пятьдесят,-- сказала Марта. Старичок открыл рот и снова
плотно закрыл его.
-- Хорошо,-- сказал он наконец,-- но только, чтобы тушить
не позже одиннадцати.
-- Конечно,-- вмешался Франц,-- конечно... Я это вполне
понимаю...
-- Вы когда хотите въехать? --спросил старичок.
-- Сегодня, сейчас,--сказал Франц.--Вот только привезу
чемодан из гостиницы.
-- Маленький задаток? -- предложил старичок с тонкой
улыбочкой.
Улыбалась как будто и вся комната. Она была уже не чужая.
Когда Франц опять вышел на улицу, у него в сознании осталась от
нее неостывшая впадина, которую она выдавила в ворохе мелких
впечатлений. Марта, прощаясь с ним на углу, увидела благодарный
блеск за его круглыми стеклами. И потом, направляясь в
фотографический магазин отдать дюжины две еще не прозревших
тирольских снимков, она с законным торжеством вспоминала
разговор.
Заморосило. Ловя влажность, широко распахнулись двери
цветочных магазинов. Морось перешла в сильный дождь. Марте
стало смутно и беспокойно,-- оттого что нельзя было найти
таксомотор, оттого что капли норовили попасть под зонтик,
смывая пудру с носа, оттого что и вчерашний день, и сегодняшний
были какие-то новые, нелепые, и в них смутно проступали еще
непонятные, но значительные очертания. И как будто тот
темноватый раствор, в котором будут плавать и проясняться горы
Тироля,--этот дождь, эта тонкая дождевая сырость проявляла в ее
душе лоснистые образы. Снова промокший, веселый, синеглазый
господин, случайнейший знакомый мужа, под таким же дождем
торопливо говорил ей о волнении, о бессонницах и прошагал мимо,
и исчез за углом памяти. Снова в ее бидермайеровской гостиной
тот дурак художник, томный хлыщ с грязными ногтями присосался к
ее голой шее, и она не сразу оторвала его. И снова,-- и этот
образ был неда