огой. Все
зашаталось, она хотела подняться, чье-то весло встало ей
поперек груди, не пускало, вздувалась от ветра белая рубашка
Франца... И снова они были вдвоем,-- но что-то ей говорило, что
не все сделано, что это еще не конец,-- хотя Франц уже обнимал
ее, жал ей ребра торопливыми руками. И вдруг она поняла:
пиджак... Пиджак лежал на дне лодки, синий, распластанный,-- но
уже спина подозрительно горбилась, набухали рукава, он пытался
встать на четвереньки. Она схватила пиджак, Франц и она сильно
его раскачали и швырнули. Но он не хотел тонуть,--шевелился на
волне, как живой. Она стала толкать его веслом, он цеплялся за
весло, хотел вылезти. Но вдруг она вспомнила, что в нем
остались часы,-- и тогда пиджак начал медленно тонуть, вяло
двигая обессиленными рукавами. Марта и Франц глядели,
обнявшись, как он исчезает и когда, наконец, что-то чмокнуло, и
на воде остался только расширяющийся круг,--она поняла, что,
наконец, свершилось, что теперь дело действительно сделано, и
огромное, бурное, невероятное счастье нахлынуло на нее. Было
теперь легко дышать, играло солнце, и она чувствовала и покой,
и освобождение, и благодарность. Франц быстрыми руками трогал
ее то за плечи, то за бедра,--и в окнах сквозила яркая зелены,
белый стол был накрыт для двоих... И счастье все росло,
переливалось по телу... счастье, свобода... неуязвимое
торжество...
Ее бред протекал вне времени, ее бормотания никто не мог
понять. Изредка дверь отворялась и тихо затворялась снова. И
была одна минута среди ночи, когда Драйер, оказавшись в
коридоре, в кромешной тьме, водил ладонью по стене, в отчаянии
отыскивая свет.
Франц очнулся. Было за полночь. Поезд входил в вокзал.
Столица. Не быдо у него ни пальто, ни чемодана. В ушах еще
стояло ее безобразное бормотание. Ежась от ночного холода, он
прошел в буфет, рухнул на диванчик. Там и сям сидели
молчаливые, сгорбленные люди. Изредка гулко гремел отодвигаемый
стул.
Облегчение, которое он сперва испытывал, вырвавшись из
области ее бреда,--скоро прошло. Это было мнимое бегство. Он
знал, что если Марта выживет,--он погиб. Вернется к ней прежняя
сила, против которой он не может ничего,-- и он погиб. И
возможная смерть Марты представилась Францу с такой сладостной
ясностью, что на мгновение он поверил, что Марта действительно
умрет. И потом, сразу, без перехода, он вообразил и другое,--
долгое житье-бытье с нарумяненной, пучеглазой старухой,-- и
неотвязный ежечасный страх.
На рассвете он почему-то оказался стоящим на каком-то
мосту. На столбе, подле спасательного круга, были пожелтевшие
иллюстрации под стеклом. Усатый мужчина в штанах и жилете
плывет, держа под мышки другого усача. Через час, может быть
через два, Франц пил кофе в трактире, где на стене была надпись
в стихах: "Ешь, пей, хохочи,-- о политике молчи". Он стал
считать сидящих в трактире. Если четное, она умрет, если
нечетное,-- выживет. Было семеро мужчин -- все шоферы да
грузчики -- и какая-то женщина. Он не знал, сосчитать ли ее,
относится ли она к посетителям, или это жена трактирщика,--
долго разбирал про себя этот вопрос.
Погодя, он очнулся опять на мосту,-- все попадал он на
мосты в это зеленое, как морская болезнь, утро,-- и стал
гадать, четный ли или нечетный номер у трамвая, приближавшегося
изда
зашаталось, она хотела подняться, чье-то весло встало ей
поперек груди, не пускало, вздувалась от ветра белая рубашка
Франца... И снова они были вдвоем,-- но что-то ей говорило, что
не все сделано, что это еще не конец,-- хотя Франц уже обнимал
ее, жал ей ребра торопливыми руками. И вдруг она поняла:
пиджак... Пиджак лежал на дне лодки, синий, распластанный,-- но
уже спина подозрительно горбилась, набухали рукава, он пытался
встать на четвереньки. Она схватила пиджак, Франц и она сильно
его раскачали и швырнули. Но он не хотел тонуть,--шевелился на
волне, как живой. Она стала толкать его веслом, он цеплялся за
весло, хотел вылезти. Но вдруг она вспомнила, что в нем
остались часы,-- и тогда пиджак начал медленно тонуть, вяло
двигая обессиленными рукавами. Марта и Франц глядели,
обнявшись, как он исчезает и когда, наконец, что-то чмокнуло, и
на воде остался только расширяющийся круг,--она поняла, что,
наконец, свершилось, что теперь дело действительно сделано, и
огромное, бурное, невероятное счастье нахлынуло на нее. Было
теперь легко дышать, играло солнце, и она чувствовала и покой,
и освобождение, и благодарность. Франц быстрыми руками трогал
ее то за плечи, то за бедра,--и в окнах сквозила яркая зелены,
белый стол был накрыт для двоих... И счастье все росло,
переливалось по телу... счастье, свобода... неуязвимое
торжество...
Ее бред протекал вне времени, ее бормотания никто не мог
понять. Изредка дверь отворялась и тихо затворялась снова. И
была одна минута среди ночи, когда Драйер, оказавшись в
коридоре, в кромешной тьме, водил ладонью по стене, в отчаянии
отыскивая свет.
Франц очнулся. Было за полночь. Поезд входил в вокзал.
Столица. Не быдо у него ни пальто, ни чемодана. В ушах еще
стояло ее безобразное бормотание. Ежась от ночного холода, он
прошел в буфет, рухнул на диванчик. Там и сям сидели
молчаливые, сгорбленные люди. Изредка гулко гремел отодвигаемый
стул.
Облегчение, которое он сперва испытывал, вырвавшись из
области ее бреда,--скоро прошло. Это было мнимое бегство. Он
знал, что если Марта выживет,--он погиб. Вернется к ней прежняя
сила, против которой он не может ничего,-- и он погиб. И
возможная смерть Марты представилась Францу с такой сладостной
ясностью, что на мгновение он поверил, что Марта действительно
умрет. И потом, сразу, без перехода, он вообразил и другое,--
долгое житье-бытье с нарумяненной, пучеглазой старухой,-- и
неотвязный ежечасный страх.
На рассвете он почему-то оказался стоящим на каком-то
мосту. На столбе, подле спасательного круга, были пожелтевшие
иллюстрации под стеклом. Усатый мужчина в штанах и жилете
плывет, держа под мышки другого усача. Через час, может быть
через два, Франц пил кофе в трактире, где на стене была надпись
в стихах: "Ешь, пей, хохочи,-- о политике молчи". Он стал
считать сидящих в трактире. Если четное, она умрет, если
нечетное,-- выживет. Было семеро мужчин -- все шоферы да
грузчики -- и какая-то женщина. Он не знал, сосчитать ли ее,
относится ли она к посетителям, или это жена трактирщика,--
долго разбирал про себя этот вопрос.
Погодя, он очнулся опять на мосту,-- все попадал он на
мосты в это зеленое, как морская болезнь, утро,-- и стал
гадать, четный ли или нечетный номер у трамвая, приближавшегося
изда