ли. Трамвай прошел по мосту; он был без всякого номера, и
окна были заколочены.
Около десяти он отправился в другую часть города, в
гостиницу, где жил американец. Раковину и записку Драйера он
сдал в конторе гостиницы. На него посмотрели неуверенно и
подозрительно. Он втянул голову в плечи и вышел.
Потом он сидел на скамейке в парке и смутно думал, что все
эти блуждания -- какая-то ужасная карикатура на те блуждания,
которые когда-то, давным-давно, он совершал, притворяясь, что
ходит на службу... На песке были кольца солнца. Он стал их
считать. Тревога становилась нестерпимой. Его тянуло обратно,--
к той белой двери,-- но слишком было страшно вернуться.
Мгновениями отвратительная, расслабляющая дремота наваливалась
на него. Он заснул на скамейке, потом в ресторане и,
проснувшись, долго не мог понять, что говорит ему сердитый
лакей. Это смешение дремотности и острейшей тревоги было
состояние странное,-- как будто спорили за его душу две силы,
рвущие то в одну сторону, то в другую. И постепенно он
приближался к вокзалу,--да все переулками, переулками, и часто
останавливался, замирал,-- и потом опять заснул в странном
домике, в виде горного шалаша, куда впустила его чистая старуха
в переднике. И, наконец, в пятом часу, он очутился на вокзале,
и всю дорогу его трясло, он ходил взад и вперед по коридору, и
грохот колес напоминал ему страшное бормотание.
Было уже темновато, когда он пересел в автобус. Ему
показалось, что шофер хитро на него посмотрел,-- знаю, мол, да
не скажу. Его соседи с любопытством разглядывали его пыльные
башмаки. Он заметил, что все, на что сам смотрит, пересечено
сверху вниз неясной полосой, словно вычеркнуто. Он сообразил,
что это у него одно стекло треснуло,-- но не мог вспомнить, как
это случилось. Наконец, приехали. Стараясь быстрой ходьбой
унять нестерпимую дрожь в ногах, он пошел к гостинице. Кто-то
догнал его и передал ему шляпу, забытую в автобусе. Он ускорил
шаг, подошел к гостинице, поискал глазами. На освещенном
балконе сидел Драйер и читал газету.
Волнение сразу улеглось. Значит --жива, болезнь
перевалила. Он стал вяло подниматься по ступеням лестницы,
ведущей из сада на балкон. В душе была пустота, глухота,
покорность.
Услышав скрип ступеней, Драйер медленно повернул голову.
Франц, взглянув на его лицо, вяло подумал, что, верно, у него
сильный насморк. Драйер издал горлом неопределенный звук и,
быстро встав, отошел к перилам.
Он стоял к Францу спиной и пальцами играл по деревянной
балюстраде. На столе, под лампой, валялся изорванный кусок
старой, мятой газеты. Франц посмотрел на газету, опять на спину
Драйера, посмотрел -- и вдруг раскрыл рот. Раза два Драйер
двинул плечами, как будто ему был узок пиджак. Он уже не играл
пальцами, а равномерно бил по балюстраде ребром руки. Потом
спина его опять дрогнула, и, не оборачиваясь, он быстро засунул
руки в карманы штанов.
Он не решался вынуть платок, не решался показать Францу
лицо. В темноте ночи, куда он глядел, было только одно:
улыбка,--та улыбка, с которой она умерла, улыбка прекраснейшая,
самая счастливая улыбка, которая когда-либо играла на ее лице,
выдавливая две серповидные ямки и озаряя влажные губы. Красота
уходит, красоте не успеваешь объяснить, как ее любишь, красоту
нельзя удержать, и в это
окна были заколочены.
Около десяти он отправился в другую часть города, в
гостиницу, где жил американец. Раковину и записку Драйера он
сдал в конторе гостиницы. На него посмотрели неуверенно и
подозрительно. Он втянул голову в плечи и вышел.
Потом он сидел на скамейке в парке и смутно думал, что все
эти блуждания -- какая-то ужасная карикатура на те блуждания,
которые когда-то, давным-давно, он совершал, притворяясь, что
ходит на службу... На песке были кольца солнца. Он стал их
считать. Тревога становилась нестерпимой. Его тянуло обратно,--
к той белой двери,-- но слишком было страшно вернуться.
Мгновениями отвратительная, расслабляющая дремота наваливалась
на него. Он заснул на скамейке, потом в ресторане и,
проснувшись, долго не мог понять, что говорит ему сердитый
лакей. Это смешение дремотности и острейшей тревоги было
состояние странное,-- как будто спорили за его душу две силы,
рвущие то в одну сторону, то в другую. И постепенно он
приближался к вокзалу,--да все переулками, переулками, и часто
останавливался, замирал,-- и потом опять заснул в странном
домике, в виде горного шалаша, куда впустила его чистая старуха
в переднике. И, наконец, в пятом часу, он очутился на вокзале,
и всю дорогу его трясло, он ходил взад и вперед по коридору, и
грохот колес напоминал ему страшное бормотание.
Было уже темновато, когда он пересел в автобус. Ему
показалось, что шофер хитро на него посмотрел,-- знаю, мол, да
не скажу. Его соседи с любопытством разглядывали его пыльные
башмаки. Он заметил, что все, на что сам смотрит, пересечено
сверху вниз неясной полосой, словно вычеркнуто. Он сообразил,
что это у него одно стекло треснуло,-- но не мог вспомнить, как
это случилось. Наконец, приехали. Стараясь быстрой ходьбой
унять нестерпимую дрожь в ногах, он пошел к гостинице. Кто-то
догнал его и передал ему шляпу, забытую в автобусе. Он ускорил
шаг, подошел к гостинице, поискал глазами. На освещенном
балконе сидел Драйер и читал газету.
Волнение сразу улеглось. Значит --жива, болезнь
перевалила. Он стал вяло подниматься по ступеням лестницы,
ведущей из сада на балкон. В душе была пустота, глухота,
покорность.
Услышав скрип ступеней, Драйер медленно повернул голову.
Франц, взглянув на его лицо, вяло подумал, что, верно, у него
сильный насморк. Драйер издал горлом неопределенный звук и,
быстро встав, отошел к перилам.
Он стоял к Францу спиной и пальцами играл по деревянной
балюстраде. На столе, под лампой, валялся изорванный кусок
старой, мятой газеты. Франц посмотрел на газету, опять на спину
Драйера, посмотрел -- и вдруг раскрыл рот. Раза два Драйер
двинул плечами, как будто ему был узок пиджак. Он уже не играл
пальцами, а равномерно бил по балюстраде ребром руки. Потом
спина его опять дрогнула, и, не оборачиваясь, он быстро засунул
руки в карманы штанов.
Он не решался вынуть платок, не решался показать Францу
лицо. В темноте ночи, куда он глядел, было только одно:
улыбка,--та улыбка, с которой она умерла, улыбка прекраснейшая,
самая счастливая улыбка, которая когда-либо играла на ее лице,
выдавливая две серповидные ямки и озаряя влажные губы. Красота
уходит, красоте не успеваешь объяснить, как ее любишь, красоту
нельзя удержать, и в это