р сразу стал чувствовать гнетущую
унизительную ревность, наблюдая за тем, как она тесно танцует с другим, и
зная, что у нее под тонким платьем ровно ничего не надето, даже подвязок:
замечательный загар заменял ей чулки. Она поднимала глаза к кавалеру и
сдержанно улыбалась. Иногда Кречмар терял ее из виду и тогда вставал и,
стуча папиросой о крышку портсигара, шел наугад, попадал в какую-то залу,
где играли в карты, на террасу, потом в бильярдную и уже вне себя, уже
уверенный, что она ему где-то изменяет, возвращался сквозь человеческий
лабиринт к своему столику, и вдруг она появлялась и садилась возле него в
своем нарядном переливчатом платье, которое не делало ее старше, и он,
умолчав о своих опасениях, судорожно гладил ее под столом по голым
коленкам, стукавшимся друг о дружку, когда она, слегка откинув стан,
хохотала над смешными замечаниями австрийца.
К чести Магды следует сказать, что она прилагала все усилия, чтобы
оставаться Кречмару совершенно и безусловно верной. Вместе с тем, как бы
часто и основательно он ее ни ласкал, Магда уже давно чувствовала какой-то
недочет, какую-то неполноту ощущений, и это нервило ее, и она вспоминала
того, первого, от малейшего прикосновения которого все в ней разгоралось и
вздрагивало. К несчастью, молодой австриец, лучший танцор в Сольфи, был
чем-то похож на первого ее возлюбленного - сходство, неуловимое для глаза,
что-то в сухом прикосновении его большой ладони, в пристальном, слегка
насмешливом взгляде, в манере раздувать ноздри. Однажды между двумя
танцами она оказалась с ним в темном углу сада, и была та очень банальная,
очень человеческая смесь далекой музыки и лунных лучей, которая так
действует на всякую душу. Чешуйчатое сияние играло посредине моря, и тени
олеандров шевелились на странной белизне ближней стены. "Ах, нет", -
сказала Магда, чувствуя, как губы молчаливого человека, обнявшего ее,
гуляют по шее, по щеке, а горячие, умные руки забираются под бальное
платье, надетое прямо на тело. "Ах, нет", - повторила она, но тут же
закинула голову, жадно отвечая на его поцелуй, и он при этом так
пронырливо ее ласкал, что она почуяла приближение еще большего
удовольствия, - однако вовремя вырвалась и побежала по галерее к далекой,
освещенной двери.
Этого больше не повторилось. Магда, вкусив жизни, которую ей мог дать
Кречмар, жизни, полной роскоши первоклассных фильм, их бриллиантинового
солнца и пальмового ветерка, - так боялась все это мигом утратить, что не
смела рисковать и даже как будто лишилась на время главного, быть может,
свойства своего - самоуверенности. Самоуверенность, впрочем, сразу
вернулась к ней, как только они осенью оказались опять в Берлине. "Да,
это, конечно, превосходно, - сухо сказала она, окидывая взглядом отличный
номер в отличной гостинице. - Но ты понимаешь, Бруно, что это не может так
продолжаться".
Кречмар поспешил ответить, что уже принял меры к снятию квартиры.
"Что, он меня дурой, что ли, считает," - подумала она с чувством
сильнейшей к нему неприязни. "Бруно, - проговорила она тихо. - Ты не
понимаешь..." Она глубоко вздохнула, потом села и закрыла лицо руками.
"Ты стыдишься меня", - сказала она, глядя сквозь пальцы на Кречмара.
Он хотел обнять ее. "Не тронь! - крикнула она отскочив. - Я не желаю
прозябать с тобой на задворках и смотрет
унизительную ревность, наблюдая за тем, как она тесно танцует с другим, и
зная, что у нее под тонким платьем ровно ничего не надето, даже подвязок:
замечательный загар заменял ей чулки. Она поднимала глаза к кавалеру и
сдержанно улыбалась. Иногда Кречмар терял ее из виду и тогда вставал и,
стуча папиросой о крышку портсигара, шел наугад, попадал в какую-то залу,
где играли в карты, на террасу, потом в бильярдную и уже вне себя, уже
уверенный, что она ему где-то изменяет, возвращался сквозь человеческий
лабиринт к своему столику, и вдруг она появлялась и садилась возле него в
своем нарядном переливчатом платье, которое не делало ее старше, и он,
умолчав о своих опасениях, судорожно гладил ее под столом по голым
коленкам, стукавшимся друг о дружку, когда она, слегка откинув стан,
хохотала над смешными замечаниями австрийца.
К чести Магды следует сказать, что она прилагала все усилия, чтобы
оставаться Кречмару совершенно и безусловно верной. Вместе с тем, как бы
часто и основательно он ее ни ласкал, Магда уже давно чувствовала какой-то
недочет, какую-то неполноту ощущений, и это нервило ее, и она вспоминала
того, первого, от малейшего прикосновения которого все в ней разгоралось и
вздрагивало. К несчастью, молодой австриец, лучший танцор в Сольфи, был
чем-то похож на первого ее возлюбленного - сходство, неуловимое для глаза,
что-то в сухом прикосновении его большой ладони, в пристальном, слегка
насмешливом взгляде, в манере раздувать ноздри. Однажды между двумя
танцами она оказалась с ним в темном углу сада, и была та очень банальная,
очень человеческая смесь далекой музыки и лунных лучей, которая так
действует на всякую душу. Чешуйчатое сияние играло посредине моря, и тени
олеандров шевелились на странной белизне ближней стены. "Ах, нет", -
сказала Магда, чувствуя, как губы молчаливого человека, обнявшего ее,
гуляют по шее, по щеке, а горячие, умные руки забираются под бальное
платье, надетое прямо на тело. "Ах, нет", - повторила она, но тут же
закинула голову, жадно отвечая на его поцелуй, и он при этом так
пронырливо ее ласкал, что она почуяла приближение еще большего
удовольствия, - однако вовремя вырвалась и побежала по галерее к далекой,
освещенной двери.
Этого больше не повторилось. Магда, вкусив жизни, которую ей мог дать
Кречмар, жизни, полной роскоши первоклассных фильм, их бриллиантинового
солнца и пальмового ветерка, - так боялась все это мигом утратить, что не
смела рисковать и даже как будто лишилась на время главного, быть может,
свойства своего - самоуверенности. Самоуверенность, впрочем, сразу
вернулась к ней, как только они осенью оказались опять в Берлине. "Да,
это, конечно, превосходно, - сухо сказала она, окидывая взглядом отличный
номер в отличной гостинице. - Но ты понимаешь, Бруно, что это не может так
продолжаться".
Кречмар поспешил ответить, что уже принял меры к снятию квартиры.
"Что, он меня дурой, что ли, считает," - подумала она с чувством
сильнейшей к нему неприязни. "Бруно, - проговорила она тихо. - Ты не
понимаешь..." Она глубоко вздохнула, потом села и закрыла лицо руками.
"Ты стыдишься меня", - сказала она, глядя сквозь пальцы на Кречмара.
Он хотел обнять ее. "Не тронь! - крикнула она отскочив. - Я не желаю
прозябать с тобой на задворках и смотрет