ейцар, мечтая о полтиннике,
поклонился, поздравляя, и Лужин добродушно сунул ему руку,
которую тот принял на ладонь, не сразу сообразив, что это
человеческая рука, а не подачка.
В тот же день было и церковное венчание. Последний раз
Лужин побывал в церкви много лет назад, на панихиде по матери.
Пятясь дальше в глубину прошлого, он помнил ночные вербные
возвращения со свечечкой, метавшейся в руках, ошалевшей от
того, что вынесли ее из теплой церкви в неизвестную ночь, и
наконец умиравшей от разрыва сердца, когда на углу улицы
налетал ветер с Невы. Были исповеди в домовой церкви на
Почтамтской, и особенно стучали сапоги в ее темноватой пустыне,
передвигались, словно откашливаясь, стулья, на которых друг за
другом сидели ожидавшие, и порой из таинственно завешенного
угла вырывался шепот. И пасхальные ночи он помнил: дьякон читал
рыдающим басом и, все еще всхлипывая, широким движением
закрывал огромное Евангелие... И он помнил, как легко и
пронзительно, вызывая сосущее чувство под ложечкой, звучало
натощак слово "фасха" в устах изможденного священника; и
помнил, как было всегда трудно уловить то мгновение, когда
кадило плавно метит в тебя, именно в тебя, а не в соседа, и так
поклониться, чтобы в точности поклон пришелся на кадильный
взмах. Был запах ладана, и горячее падение восковой капли на
костяшки руки, и темный, медовый лоск образа, ожидавшего
лобзания. Томные воспоминания, смуглота, поблескиванья, вкусный
церковный воздух и мурашки в ногах. И ко всему этому теперь
прибавилась дымчатая невеста, и венец, который вздрагивал в
воздухе, над самой головой, и мог того и гляди упасть. Он
осторожно косился на него, и ему показалось раза два, что
чья-то незримая рука, державшая венец, передает его другой тоже
незримой руке. "Да-да",-- поспешно ответил он на вопрос
священника и еще хотел прибавить, как все это хорошо. и
странно, и мягко для души, но только взволнованно прочистил
горло, и свет в глазах стал расплывчато лучиться.
А затем, когда все сидели за большим столом, у него было
такое же чувство, как когда приходишь домой после заутрени, н
ждет тебя масленый баран с золотыми рогами, окорок, девственно
ровная пасха, за которую хочется приняться раньше всего, минуя
ветчину и яйца. Было жарко и шумно, за столом сидело много
людей, бывших, вероятно, и в церкви,-- ничего, ничего, пусть
побудут до поры, до времени... Лужина глядела на мужа, на
кудрю, на прекрасно сшитый фрак, на кривую полуулыбку, с
которой он приветствовал блюда. Ее мать, щедро напудренная, в
очень открытом спереди платье, показывавшем, как в старые
времена, тесную выемку между ее приподнятых, екатерининских
грудей, держалась молодцом и даже говорила зятю "ты", так что
Лужин некоторое время не понимал, к кому. она обращается. Он
выпил всего два бокала шампанского, и волнами стала находить на
него приятная сонливость. Вышли на улицу. Черная, ветреная ночь
мягко ударила его в грудь, не защищенную недоразвитым фрачным
жилетом, и жена попросила запахнуть пальто. Ее отец, весь вечер
улыбавшийся и поднимавший бокал каким-то особенным образом--
молча, до уровня глаз,-- манера, перенятая у одного дипломата,
говорившего очень изящно "скоуль",-- теперь все так же улыбаясь
одними глазами, поднимал в знак прощания блестящую при свете
фонаря
поклонился, поздравляя, и Лужин добродушно сунул ему руку,
которую тот принял на ладонь, не сразу сообразив, что это
человеческая рука, а не подачка.
В тот же день было и церковное венчание. Последний раз
Лужин побывал в церкви много лет назад, на панихиде по матери.
Пятясь дальше в глубину прошлого, он помнил ночные вербные
возвращения со свечечкой, метавшейся в руках, ошалевшей от
того, что вынесли ее из теплой церкви в неизвестную ночь, и
наконец умиравшей от разрыва сердца, когда на углу улицы
налетал ветер с Невы. Были исповеди в домовой церкви на
Почтамтской, и особенно стучали сапоги в ее темноватой пустыне,
передвигались, словно откашливаясь, стулья, на которых друг за
другом сидели ожидавшие, и порой из таинственно завешенного
угла вырывался шепот. И пасхальные ночи он помнил: дьякон читал
рыдающим басом и, все еще всхлипывая, широким движением
закрывал огромное Евангелие... И он помнил, как легко и
пронзительно, вызывая сосущее чувство под ложечкой, звучало
натощак слово "фасха" в устах изможденного священника; и
помнил, как было всегда трудно уловить то мгновение, когда
кадило плавно метит в тебя, именно в тебя, а не в соседа, и так
поклониться, чтобы в точности поклон пришелся на кадильный
взмах. Был запах ладана, и горячее падение восковой капли на
костяшки руки, и темный, медовый лоск образа, ожидавшего
лобзания. Томные воспоминания, смуглота, поблескиванья, вкусный
церковный воздух и мурашки в ногах. И ко всему этому теперь
прибавилась дымчатая невеста, и венец, который вздрагивал в
воздухе, над самой головой, и мог того и гляди упасть. Он
осторожно косился на него, и ему показалось раза два, что
чья-то незримая рука, державшая венец, передает его другой тоже
незримой руке. "Да-да",-- поспешно ответил он на вопрос
священника и еще хотел прибавить, как все это хорошо. и
странно, и мягко для души, но только взволнованно прочистил
горло, и свет в глазах стал расплывчато лучиться.
А затем, когда все сидели за большим столом, у него было
такое же чувство, как когда приходишь домой после заутрени, н
ждет тебя масленый баран с золотыми рогами, окорок, девственно
ровная пасха, за которую хочется приняться раньше всего, минуя
ветчину и яйца. Было жарко и шумно, за столом сидело много
людей, бывших, вероятно, и в церкви,-- ничего, ничего, пусть
побудут до поры, до времени... Лужина глядела на мужа, на
кудрю, на прекрасно сшитый фрак, на кривую полуулыбку, с
которой он приветствовал блюда. Ее мать, щедро напудренная, в
очень открытом спереди платье, показывавшем, как в старые
времена, тесную выемку между ее приподнятых, екатерининских
грудей, держалась молодцом и даже говорила зятю "ты", так что
Лужин некоторое время не понимал, к кому. она обращается. Он
выпил всего два бокала шампанского, и волнами стала находить на
него приятная сонливость. Вышли на улицу. Черная, ветреная ночь
мягко ударила его в грудь, не защищенную недоразвитым фрачным
жилетом, и жена попросила запахнуть пальто. Ее отец, весь вечер
улыбавшийся и поднимавший бокал каким-то особенным образом--
молча, до уровня глаз,-- манера, перенятая у одного дипломата,
говорившего очень изящно "скоуль",-- теперь все так же улыбаясь
одними глазами, поднимал в знак прощания блестящую при свете
фонаря