ot or? Он надавил кнопочку
репетира, и тот, ничтоже сумняся, прошипел и отзвякал десять часов двадцать
одну минуту.
Всякий, кто пытался в темную ночь взбираться крутым склоном сквозь
пелену недружелюбных растений, знает, какой невероятной сложности задача
стояла перед нашим монтаньяром. Более двух часов бился он с ней, запинаясь о
пни, срываясь в овраги, цепляясь за незримые ветви, воюя с еловой дружиной.
Он потерял плащ. Он помышлял уже, не лучше ли будет зарыться в мох и ждать
наступления дня. Внезапно затеплилась впереди точечка света, и вскоре он уже
ковылял по скользкому, недавно выкошенному лугу. Залаял пес. Камень
покатился из-под ноги. Он понял, что близко горная bore (изба). Он понял
также, что свалился в глубокую слякотную канаву.
Заскорузлый мужик и его пухлая женушка, которые будто персонажи старой
и скучной сказки приютили измокшего беглеца, сочли его отставшим от своих
чудаком-туристом. Ему позволили обсушиться в теплой кухне и накормили
баснословным ужином: сыр, хлеб, кружка горного меду. Чувства его
(благодарность, истома, приятная теплота, сонливость и прочие) слишком
понятны, чтобы стоило их описывать. Корни лиственницы потрескивали в пламени
очага, и все тени потерянного им королевства сошлись поиграть вкруг его
качалки, пока он задремывал между огнем и мерцающим светом глиняной
лампадки, остроклювой, вроде римского светильника, висевшей над полкой, где
убогие бисерные безделушки и обломки перламутровой раковины обратились в
крохотных солдат, вьющихся в отчаянной схватке. На заре, при первом звоне
коровьего колокольца, он пробудился с ломотою в шее, отыскал снаружи хозяина
-- в сыром углу, отведенном для малых естественных надобностей, -- и
попросил доброго grunterа (горного селянина) показать ему кратчайший
путь к перевалу. "Гарх, лежебока, -- гаркнул хозяин, -- вставай!"
Грубая лестница вела на сеновал. Мужик положил заскорузлую руку на
заскорузлые поручни и снова гортанно воззвал в темноту: "Гарх! Гарх!". Имя
это, хоть и даваемое лицам обоего пола, является в строгом смысле мужским, и
король ожидал увидеть на сеновале голоногого юного горца, похожего на
смуглого ангела. Вместо него показалась растрепанная деваха, одетая,
впрочем, в мужскую рубаху, доходившую ей до розовых икр, и в пару
несоразмерных бахилок. Мгновенье спустя, словно в цирковом номере с
переодеванием, она появилась снова, -- по-прежнему прямо и вольно висли
желтоватые пряди, но грязную рубаху заменил грязный же свитер, а ноги
укрылись в вельветовых брюках. Ей велено было свести чужака в такое место,
откуда он сможет легко достичь перевала. Сонное и недовольное выражение
мутило всякую привлекательность, какой могло на взгляд тутошних пастухов
обладать ее курносое и круглое личико, впрочем, она с достаточной охотой
подчинилась отцовой воле. Его жена, напевая старинную песню, возилась с
кухонной утварью.
Перед уходом король попросил хозяина, коего звали Грифф, принять
старинный золотой, оказавшийся в кармане его, -- то были все его деньги.
Грифф наотрез отказался и, продолжая протестовать, углубился в сложное дело
отмыкания и съема засовов с двух-трех тяжелых дверей. Король взглянул на
старуху, поймал одобрительное подмигиванье и положил незвучный дукат на
очаг, рядом с морской розоватой раковиной, примостясь
репетира, и тот, ничтоже сумняся, прошипел и отзвякал десять часов двадцать
одну минуту.
Всякий, кто пытался в темную ночь взбираться крутым склоном сквозь
пелену недружелюбных растений, знает, какой невероятной сложности задача
стояла перед нашим монтаньяром. Более двух часов бился он с ней, запинаясь о
пни, срываясь в овраги, цепляясь за незримые ветви, воюя с еловой дружиной.
Он потерял плащ. Он помышлял уже, не лучше ли будет зарыться в мох и ждать
наступления дня. Внезапно затеплилась впереди точечка света, и вскоре он уже
ковылял по скользкому, недавно выкошенному лугу. Залаял пес. Камень
покатился из-под ноги. Он понял, что близко горная bore (изба). Он понял
также, что свалился в глубокую слякотную канаву.
Заскорузлый мужик и его пухлая женушка, которые будто персонажи старой
и скучной сказки приютили измокшего беглеца, сочли его отставшим от своих
чудаком-туристом. Ему позволили обсушиться в теплой кухне и накормили
баснословным ужином: сыр, хлеб, кружка горного меду. Чувства его
(благодарность, истома, приятная теплота, сонливость и прочие) слишком
понятны, чтобы стоило их описывать. Корни лиственницы потрескивали в пламени
очага, и все тени потерянного им королевства сошлись поиграть вкруг его
качалки, пока он задремывал между огнем и мерцающим светом глиняной
лампадки, остроклювой, вроде римского светильника, висевшей над полкой, где
убогие бисерные безделушки и обломки перламутровой раковины обратились в
крохотных солдат, вьющихся в отчаянной схватке. На заре, при первом звоне
коровьего колокольца, он пробудился с ломотою в шее, отыскал снаружи хозяина
-- в сыром углу, отведенном для малых естественных надобностей, -- и
попросил доброго grunterа (горного селянина) показать ему кратчайший
путь к перевалу. "Гарх, лежебока, -- гаркнул хозяин, -- вставай!"
Грубая лестница вела на сеновал. Мужик положил заскорузлую руку на
заскорузлые поручни и снова гортанно воззвал в темноту: "Гарх! Гарх!". Имя
это, хоть и даваемое лицам обоего пола, является в строгом смысле мужским, и
король ожидал увидеть на сеновале голоногого юного горца, похожего на
смуглого ангела. Вместо него показалась растрепанная деваха, одетая,
впрочем, в мужскую рубаху, доходившую ей до розовых икр, и в пару
несоразмерных бахилок. Мгновенье спустя, словно в цирковом номере с
переодеванием, она появилась снова, -- по-прежнему прямо и вольно висли
желтоватые пряди, но грязную рубаху заменил грязный же свитер, а ноги
укрылись в вельветовых брюках. Ей велено было свести чужака в такое место,
откуда он сможет легко достичь перевала. Сонное и недовольное выражение
мутило всякую привлекательность, какой могло на взгляд тутошних пастухов
обладать ее курносое и круглое личико, впрочем, она с достаточной охотой
подчинилась отцовой воле. Его жена, напевая старинную песню, возилась с
кухонной утварью.
Перед уходом король попросил хозяина, коего звали Грифф, принять
старинный золотой, оказавшийся в кармане его, -- то были все его деньги.
Грифф наотрез отказался и, продолжая протестовать, углубился в сложное дело
отмыкания и съема засовов с двух-трех тяжелых дверей. Король взглянул на
старуху, поймал одобрительное подмигиванье и положил незвучный дукат на
очаг, рядом с морской розоватой раковиной, примостясь