? - отнесся он к сторожу...
- Да, дело замечательное, - ответил тот, качая головой и совершенно
двусмысленным тоном.
Александр Семенович посидел немного у камер, но при нем никто не
вылупился, он поднялся с корточек, размялся и заявил, что из усадьбы
никуда не уходит, а только пойдет на пруд выкупаться и, чтобы его, в
случае чего, немедленно вызвали. Он сбегал во дворец в спальню, где стояли
две узких пружинных кровати со скомканным бельем, и на полу была навалена
груда зеленых яблок и горы проса, приготовленного для будущих выводков,
вооружился мохнатым полотенцем, а подумав, захватил с собой флейту, с тем,
чтобы на досуге поиграть над водной гладью. Он бодро выбежал из дворца,
пересек двор совхоза и по ивовой аллейке направился к пруду. Бодро шел
Рокк, помахивая полотенцем и держа флейту под мышкой. Небо изливало зной
сквозь ивы и тело ныло и просилось в воду. На правой руке у Рокка началась
заросль лопухов, в которую он проходя плюнул. И тотчас в глубине
разлапистой путаницы послышалось шуршание, как будто кто-то поволок
бревно. Почувствовав мимолетное неприятное сосание в сердце, Александр
Семенович повернул голову к заросли и посмотрел с удивлением. Пруд уже два
дня не отзывался никакими звуками. Шуршание смолкло, поверх лопухов
мелькнула привлекательно гладь пруда и серая крыша купаленки. Несколько
стрекоз мотнулись перед Александром Семеновичем. Он уже хотел повернуть к
деревянным мосткам, как вдруг шорох в зелени повторился и к нему
присоединилось короткое сипение, как будто высочилось масло из паровоза.
Александр Семенович насторожился и стал всматриваться в глухую стену
сорной заросли.
- Александр Семенович, - прозвучал в этот момент голос жены Рокка, и
белая ее кофточка мелькнула, скрылась, но опять мелькнула в малиннике. -
Подожди, я тоже пойду купаться.
Жена спешила к пруду, но Александр Семенович ничего ей не ответил,
весь приковавшись к лопухам. Сероватое и оливковое бревно начало
подниматься из их чащи, вырастая на глазах. Какие-то мокрые желтоватые
пятна, как показалось Александру Семеновичу, усеивали бревно. Оно начало
вытягиваться, изгибаясь и шевелясь, и вытянулось так высоко, что перегнало
низенькую корявую иву... Затем верх бревна надломился, немного склонился и
над Александром Семеновичем оказалось что-то напоминающее по высоте
электрический московский столб. Но только это что-то было раза в три толще
столба, и гораздо красивее его, благодаря чешуйчатой татуировке. Ничего
еще не понимая, но уже холодея, Александр Семенович глянул на верх
ужасного столба и сердце в нем на несколько секунд прекратило бой. Ему
показалось, что мороз ударил внезапно в августовский день, а перед глазами
стало так сумеречно, точно он глянул на солнце сквозь летние штаны.
На верхнем конце бревна оказалась голова. Она была сплющена,
заострена и украшена желтым круглым пятном по оливковому фону. Лишенные
век, открытые ледяные и узкие глаза сидели в крыше головы и в глазах этих
мерцала совершенно невиданная злоба. Голова сделала такое движение, словно
клюнула воздух, весь столб вобрался в лопухи, и только одни глаза остались
и, не мигая, смотрели на Александра Семеновича. Тот, покрытый липким
потом, произнес четыре слова, совершенно невероятных и вызванных сводящим
с ума страхом. Настолько уж хороши были эти глаза между листья
- Да, дело замечательное, - ответил тот, качая головой и совершенно
двусмысленным тоном.
Александр Семенович посидел немного у камер, но при нем никто не
вылупился, он поднялся с корточек, размялся и заявил, что из усадьбы
никуда не уходит, а только пойдет на пруд выкупаться и, чтобы его, в
случае чего, немедленно вызвали. Он сбегал во дворец в спальню, где стояли
две узких пружинных кровати со скомканным бельем, и на полу была навалена
груда зеленых яблок и горы проса, приготовленного для будущих выводков,
вооружился мохнатым полотенцем, а подумав, захватил с собой флейту, с тем,
чтобы на досуге поиграть над водной гладью. Он бодро выбежал из дворца,
пересек двор совхоза и по ивовой аллейке направился к пруду. Бодро шел
Рокк, помахивая полотенцем и держа флейту под мышкой. Небо изливало зной
сквозь ивы и тело ныло и просилось в воду. На правой руке у Рокка началась
заросль лопухов, в которую он проходя плюнул. И тотчас в глубине
разлапистой путаницы послышалось шуршание, как будто кто-то поволок
бревно. Почувствовав мимолетное неприятное сосание в сердце, Александр
Семенович повернул голову к заросли и посмотрел с удивлением. Пруд уже два
дня не отзывался никакими звуками. Шуршание смолкло, поверх лопухов
мелькнула привлекательно гладь пруда и серая крыша купаленки. Несколько
стрекоз мотнулись перед Александром Семеновичем. Он уже хотел повернуть к
деревянным мосткам, как вдруг шорох в зелени повторился и к нему
присоединилось короткое сипение, как будто высочилось масло из паровоза.
Александр Семенович насторожился и стал всматриваться в глухую стену
сорной заросли.
- Александр Семенович, - прозвучал в этот момент голос жены Рокка, и
белая ее кофточка мелькнула, скрылась, но опять мелькнула в малиннике. -
Подожди, я тоже пойду купаться.
Жена спешила к пруду, но Александр Семенович ничего ей не ответил,
весь приковавшись к лопухам. Сероватое и оливковое бревно начало
подниматься из их чащи, вырастая на глазах. Какие-то мокрые желтоватые
пятна, как показалось Александру Семеновичу, усеивали бревно. Оно начало
вытягиваться, изгибаясь и шевелясь, и вытянулось так высоко, что перегнало
низенькую корявую иву... Затем верх бревна надломился, немного склонился и
над Александром Семеновичем оказалось что-то напоминающее по высоте
электрический московский столб. Но только это что-то было раза в три толще
столба, и гораздо красивее его, благодаря чешуйчатой татуировке. Ничего
еще не понимая, но уже холодея, Александр Семенович глянул на верх
ужасного столба и сердце в нем на несколько секунд прекратило бой. Ему
показалось, что мороз ударил внезапно в августовский день, а перед глазами
стало так сумеречно, точно он глянул на солнце сквозь летние штаны.
На верхнем конце бревна оказалась голова. Она была сплющена,
заострена и украшена желтым круглым пятном по оливковому фону. Лишенные
век, открытые ледяные и узкие глаза сидели в крыше головы и в глазах этих
мерцала совершенно невиданная злоба. Голова сделала такое движение, словно
клюнула воздух, весь столб вобрался в лопухи, и только одни глаза остались
и, не мигая, смотрели на Александра Семеновича. Тот, покрытый липким
потом, произнес четыре слова, совершенно невероятных и вызванных сводящим
с ума страхом. Настолько уж хороши были эти глаза между листья