попадья повела Матрену на свой
птичий двор.
Надо сказать, что вдова отца протоиерея Савватия Дроздова,
скончавшегося в 26 году от антирелигиозных огорчений, не опустила рук, а
основала замечательное куроводство. Лишь только вдовьины дела пошли в
гору, вдову обложили таким налогом, что куроводство чуть-чуть не
прекратилось, кабы не добрые люди. Они надоумили вдову подать местным
властям заявление о том, что она, вдова, основывает трудовую куроводную
артель. В состав артели вошла сама Дроздова, верная прислуга ее Матрешка и
вдовьина глухая племянница. Налог с вдовы сняли и куроводство ее процвело
настолько, что к 28-му году у вдовы на пыльном дворике, окаймленном
куриными домишками, ходило до 250 кур, в числе которых были даже
кохинхинки. Вдовьины яйца каждое воскресенье появлялись на Стекловском
рынке, вдовьиными яйцами торговали в Тамбове, а бывало, что они
показывались и в стеклянных витринах магазина бывшего "Сыр и масло
Чичикина в Москве".
И вот, семнадцатая по счету с утра брамапутра, любимая хохлатка,
ходила по двору и ее рвало. "Эр... рр... урл... урл. го-го-го", -
выделывала хохлатка и закатывала грустные глаза на солнце так, как будто
видела его в последний раз. Перед носом курицы на корточках плясал член
артели Матрешка с чашкой воды.
- Хохлаточка, миленькая... цып-цып-цып... испей водицы, - умоляла
Матрешка и гонялась за клювом хохлатки с чашкой, но хохлатка пить не
желала. Она широко раскрывала клюв, задирала голову кверху. Затем ее
начинало рвать кровью.
- Господи Исусе! - вскричала гостья, хлопнув себя по бедрам, это что
ж такое делается? Одна резаная кровь. Никогда не видала, с места не сойти,
что бы курица, как человек маялась животом.
Это и были последние напутственные слова бедной хохлатке. Она вдруг
кувыркнулась на бок, беспомощно потыкала клювом в пыль и завела глаза.
Потом повернулась на спину, обе ноги задрала кверху и осталась
неподвижной. Басом заплакала матрешка, расплескав чашку, и сама попадья -
председатель артели, а гостья наклонилась к ее уху и зашептала:
- Степановна, землю буду есть, что кур твоих испортили. Где же это
видано! Ведь, таких и курьих болезней нет! Это твоих кур кто-то
заколдовал.
- Враги жизни моей! - воскликнула попадья к небу, - что ж они со
свету меня сжить хочут?
Словам ее ответил громкий петушиный крик и затем из курятника
выдрался как-то боком, точно беспокойный пьяница из пивного заведения,
обдерганный поджарый петух. Он зверски выкатил на них глаза, потоптался на
месте, крылья распростер, как орел, но никуда не улетел, а начал бег по
двору. По кругу, как лошадь на корде. На третьем круге он остановился и
его стошнило, потом он стал харкать и хрипеть, наплевал вокруг себя
кровавых пятен, повернулся, и лапы его уставились к солнцу, как мачты.
Женский вой огласил двор. И в куриных домиках ему отвело беспокойное
клохтанье, хлопанье и возня.
- Ну, не порча? - победоносно спросила гостья. - Зови отца Сергия,
пущай служит.
В шесть часов вечера, когда солнце сидело низко огненною рожею между
рожами молодых подсолнухов, на дворе куроводства отец Сергий, настоятель
соборного храма, закончив молебен, вылезал из епитрахили. Любопытные
головы людей торчали над древненьким забором и в щелях его
птичий двор.
Надо сказать, что вдова отца протоиерея Савватия Дроздова,
скончавшегося в 26 году от антирелигиозных огорчений, не опустила рук, а
основала замечательное куроводство. Лишь только вдовьины дела пошли в
гору, вдову обложили таким налогом, что куроводство чуть-чуть не
прекратилось, кабы не добрые люди. Они надоумили вдову подать местным
властям заявление о том, что она, вдова, основывает трудовую куроводную
артель. В состав артели вошла сама Дроздова, верная прислуга ее Матрешка и
вдовьина глухая племянница. Налог с вдовы сняли и куроводство ее процвело
настолько, что к 28-му году у вдовы на пыльном дворике, окаймленном
куриными домишками, ходило до 250 кур, в числе которых были даже
кохинхинки. Вдовьины яйца каждое воскресенье появлялись на Стекловском
рынке, вдовьиными яйцами торговали в Тамбове, а бывало, что они
показывались и в стеклянных витринах магазина бывшего "Сыр и масло
Чичикина в Москве".
И вот, семнадцатая по счету с утра брамапутра, любимая хохлатка,
ходила по двору и ее рвало. "Эр... рр... урл... урл. го-го-го", -
выделывала хохлатка и закатывала грустные глаза на солнце так, как будто
видела его в последний раз. Перед носом курицы на корточках плясал член
артели Матрешка с чашкой воды.
- Хохлаточка, миленькая... цып-цып-цып... испей водицы, - умоляла
Матрешка и гонялась за клювом хохлатки с чашкой, но хохлатка пить не
желала. Она широко раскрывала клюв, задирала голову кверху. Затем ее
начинало рвать кровью.
- Господи Исусе! - вскричала гостья, хлопнув себя по бедрам, это что
ж такое делается? Одна резаная кровь. Никогда не видала, с места не сойти,
что бы курица, как человек маялась животом.
Это и были последние напутственные слова бедной хохлатке. Она вдруг
кувыркнулась на бок, беспомощно потыкала клювом в пыль и завела глаза.
Потом повернулась на спину, обе ноги задрала кверху и осталась
неподвижной. Басом заплакала матрешка, расплескав чашку, и сама попадья -
председатель артели, а гостья наклонилась к ее уху и зашептала:
- Степановна, землю буду есть, что кур твоих испортили. Где же это
видано! Ведь, таких и курьих болезней нет! Это твоих кур кто-то
заколдовал.
- Враги жизни моей! - воскликнула попадья к небу, - что ж они со
свету меня сжить хочут?
Словам ее ответил громкий петушиный крик и затем из курятника
выдрался как-то боком, точно беспокойный пьяница из пивного заведения,
обдерганный поджарый петух. Он зверски выкатил на них глаза, потоптался на
месте, крылья распростер, как орел, но никуда не улетел, а начал бег по
двору. По кругу, как лошадь на корде. На третьем круге он остановился и
его стошнило, потом он стал харкать и хрипеть, наплевал вокруг себя
кровавых пятен, повернулся, и лапы его уставились к солнцу, как мачты.
Женский вой огласил двор. И в куриных домиках ему отвело беспокойное
клохтанье, хлопанье и возня.
- Ну, не порча? - победоносно спросила гостья. - Зови отца Сергия,
пущай служит.
В шесть часов вечера, когда солнце сидело низко огненною рожею между
рожами молодых подсолнухов, на дворе куроводства отец Сергий, настоятель
соборного храма, закончив молебен, вылезал из епитрахили. Любопытные
головы людей торчали над древненьким забором и в щелях его