сь он увидал желтое круглое лицо
владельца механической ноги. Глаза у того были увлажнены слезами и губы
вздрагивали.
- Меня, господин профессор, вы не пожелали познакомить с результатами
вашего изумительного открытия, - сказал он печально и глубоко вздохнул, -
прогнали мои полтора червячка.
Он тоскливо глядел на крышу университета, где в черной пасти
бесновался невидимый Альфред. Персикову почему-то стало жаль толстяка.
- Я, - пробормотал он, с ненавистью ловя слова с неба, никакого
"садитесь" ему не говорил! Это просто наглец необыкновенного свойства! Вы
меня простите, пожалуйста, - но право же, когда работаешь и врывается... Я
не про вас, конечно, говорю...
- Может быть, вы мне, господин профессор, хотя бы описание вашей
камеры дадите? - заискивающе и скорбно говорил механический человек, -
ведь вам теперь все равно...
- Из полуфунта икры в течении 3-х дней вылупляется такое количество
головастиков, что их нет никакой возможности сосчитать, - ревел невидимый
в рупоре.
- Ту-ту, - глухо кричали автомобили на Моховой.
- Го-го-го... Ишь ты, го-го-го - шуршала толпа, задирая головы.
- Каков мерзавец? А? - дрожа от негодования, зашипел Персиков
механическому человеку. - Как вам это нравится? Да, я жаловаться на него
буду!
- Возмутительно! - согласился толстяк.
Ослепительнейший фиолетовый луч ударил в глаза профессора и все
кругом вспыхнуло, - фонарный столб, кусок торцовой мостовой, желтая стена,
любопытные лица.
- Это вас, господин профессор, - восхищенно шепнул толстяк и повис на
рукаве профессора, как гиря. В воздухе что-то заскрежетало.
- А ну их всех к черту! - тоскливо вскричал Персиков, выдираясь с
гирей из толпы. - Эй, таксомотор. На Пречистенку!
Облупленная старенькая машина, конструкции 24-го года заклокотала у
тротуара и профессор полез в ландо, стараясь отцепиться от толстяка.
- Вы мне мешаете, - шипел он и закрывался кулаками от фиолетового
света.
- Читали?! Чего оруть?.. Профессора Персикова с детишками зарезали на
Малой Бронной!! - кричали кругом в толпе.
- Никаких у меня детишек нету, сукины дети, - заорал Персиков и вдруг
попал в фокус черного аппарата, застрелившего его в профиль с открытым
ртом и яростными глазами.
- Крх...ту... крх...ту, - закричал таксомотор и врезался в гущу.
Толстяк уже сидел в ландо и грел бок профессору.
5. КУРИНАЯ ИСТОРИЯ
В уездном заштатном городке, бывшем Троицке, а ныне Стекловске,
Костромской губернии, Стекловского уезда, на крылечке домика на бывшей
Соборной, а ныне Карларадековской улице, вышла повязанная платочком
женщина в сером платье с ситцевыми букетами и зарыдала. Женщина эта, вдова
бывшего соборного протоиерея бывшего собора Дроздова, рыдала так громко,
что вскорости из домика через улицу, в окошко высунулась бабья голова в
пуховом платке и воскликнула:
- Что ты, Степановна, али еще?
- Семнадцатая! - разливаясь в рыданиях, ответила бывшая Дроздова.
- Ахти-х-тих, - заскулила и закачала головой бабья голова, ведь что
такое? - Прогневался Господь, истинное слово! Да неужто ж сдохла?
- Да ты глянь, глянь, Матрена, - бормотала попадья, всхлипывая громко
и тяжко, - ты глянь, что с ей!
Хлопнула серенькая покосившаяся калитка, бабьи ноги прошлепали по
пыльным горбам улицы, и мокрая от слез
владельца механической ноги. Глаза у того были увлажнены слезами и губы
вздрагивали.
- Меня, господин профессор, вы не пожелали познакомить с результатами
вашего изумительного открытия, - сказал он печально и глубоко вздохнул, -
прогнали мои полтора червячка.
Он тоскливо глядел на крышу университета, где в черной пасти
бесновался невидимый Альфред. Персикову почему-то стало жаль толстяка.
- Я, - пробормотал он, с ненавистью ловя слова с неба, никакого
"садитесь" ему не говорил! Это просто наглец необыкновенного свойства! Вы
меня простите, пожалуйста, - но право же, когда работаешь и врывается... Я
не про вас, конечно, говорю...
- Может быть, вы мне, господин профессор, хотя бы описание вашей
камеры дадите? - заискивающе и скорбно говорил механический человек, -
ведь вам теперь все равно...
- Из полуфунта икры в течении 3-х дней вылупляется такое количество
головастиков, что их нет никакой возможности сосчитать, - ревел невидимый
в рупоре.
- Ту-ту, - глухо кричали автомобили на Моховой.
- Го-го-го... Ишь ты, го-го-го - шуршала толпа, задирая головы.
- Каков мерзавец? А? - дрожа от негодования, зашипел Персиков
механическому человеку. - Как вам это нравится? Да, я жаловаться на него
буду!
- Возмутительно! - согласился толстяк.
Ослепительнейший фиолетовый луч ударил в глаза профессора и все
кругом вспыхнуло, - фонарный столб, кусок торцовой мостовой, желтая стена,
любопытные лица.
- Это вас, господин профессор, - восхищенно шепнул толстяк и повис на
рукаве профессора, как гиря. В воздухе что-то заскрежетало.
- А ну их всех к черту! - тоскливо вскричал Персиков, выдираясь с
гирей из толпы. - Эй, таксомотор. На Пречистенку!
Облупленная старенькая машина, конструкции 24-го года заклокотала у
тротуара и профессор полез в ландо, стараясь отцепиться от толстяка.
- Вы мне мешаете, - шипел он и закрывался кулаками от фиолетового
света.
- Читали?! Чего оруть?.. Профессора Персикова с детишками зарезали на
Малой Бронной!! - кричали кругом в толпе.
- Никаких у меня детишек нету, сукины дети, - заорал Персиков и вдруг
попал в фокус черного аппарата, застрелившего его в профиль с открытым
ртом и яростными глазами.
- Крх...ту... крх...ту, - закричал таксомотор и врезался в гущу.
Толстяк уже сидел в ландо и грел бок профессору.
5. КУРИНАЯ ИСТОРИЯ
В уездном заштатном городке, бывшем Троицке, а ныне Стекловске,
Костромской губернии, Стекловского уезда, на крылечке домика на бывшей
Соборной, а ныне Карларадековской улице, вышла повязанная платочком
женщина в сером платье с ситцевыми букетами и зарыдала. Женщина эта, вдова
бывшего соборного протоиерея бывшего собора Дроздова, рыдала так громко,
что вскорости из домика через улицу, в окошко высунулась бабья голова в
пуховом платке и воскликнула:
- Что ты, Степановна, али еще?
- Семнадцатая! - разливаясь в рыданиях, ответила бывшая Дроздова.
- Ахти-х-тих, - заскулила и закачала головой бабья голова, ведь что
такое? - Прогневался Господь, истинное слово! Да неужто ж сдохла?
- Да ты глянь, глянь, Матрена, - бормотала попадья, всхлипывая громко
и тяжко, - ты глянь, что с ей!
Хлопнула серенькая покосившаяся калитка, бабьи ноги прошлепали по
пыльным горбам улицы, и мокрая от слез