встречу ему пришел мутный кавалергард с блестящей
головой. Приблизившись к стеклу, Тугай всмотрелся в него, побледнел,
болезненно усмехнулся.
- Фу, - прошептал он, - с ума сойдешь.
Он снял шлем, потер висок, подумал, глядя в стекло, и вдруг яростно
ударил шлем оземь так, что по комнатам пролетел гром и стекла в шкафах
звякнули жалобно. Тугай сгорбился после этого, отшвырнул каску в угол
ногой и зашагал по ковру к окну и обратно. В одиночестве, полный,
по-видимому, важных и тревожных дум, он обмяк, постарел и говорил сам с
собой, бормоча и покусывая губы:
- Это не может быть. Не... не... не...
Скрипел паркет, и пламя свечей ложилось и колыхалось. В шкафах
зарождались и исчезали седоватые зыбкие люди. Круто повернув на одном из
кругов, Тугай подошел к стене и стал всматриваться. На продолговатой
фотографии тесным амфитеатром стояли и сидели застывшие и так
увековеченные люди с орлами на головах. Белые раструбы перчаток, рукояти
палашей. В самом центре громадной группы сидел невзрачный, с бородкой и
усами, похожий на полкового врача человек. Но головы сидящих и стоящих
кавалергардов были вполоборота напряженно прикованы к небольшому человеку,
погребенному под шлемом.
Подавлял белых напряженных кавалеристов маленький человек, как
подавляла на бронзе надпись о нем. Каждое слово в ней с заглавной буквы.
Тугай долго смотрел на самого себя, сидящего через двух человек от
маленького человека.
- Не может быть, - громко сказал Тугай и оглядел громадную комнату,
словно в свидетели приглашал многочисленных собеседников. - Это сон. -
Опять он пробормотал про себя, затем бессвязно продолжал: - Одно, одно из
двух; или это мертво... а он... тот... этот... жив... или я... не
поймешь...
Тугай провел по волосам, повернулся, увидал идущего к шкафу, подумал
невольно: "я постарел", - опять забормотал: - По живой моей крови, среди
всего живого шли и топтали, как по мертвому. Может быть, действительно я
мертв? Я - тень? Но ведь я живу, - Тугай вопросительно посмотрел на
Александра I, - я все ощущаю, чувствую. Ясно чувствую боль, но больше
всего ярость. - Тугаю показалось, что голый мелькнул в темном зале, холод
ненависти прошел у Тугая по суставам. - Я жалею, что я не застрелил.
Жалею. - Ярость начала накипать в нем, и язык пересох.
Опять он повернулся и молча заходил к окну и обратно, каждый раз
сворачивая к простенку и вглядываясь в группу. Так прошло с четверть часа.
Тугай вдруг остановился, провел по волосам, взялся за карман и нажал
репетир. В кармане нежно и таинственно пробило двенадцать раз, после паузы
на другой тон один раз четверть и после паузы три минуты.
- Ах, Боже мой, - шепнул Тугай и заторопился. Он огляделся кругом и
прежде всего взял со стола очки и надел их. Но теперь они мало изменили
князя. Глаза его косили, как у Хана на полотне, и белел в них лишь легкий
огонь отчаянной созревшей мысли. Тугай надел пальто и шляпу, вернулся в
рабочий кабинет, взял бережно отложенную на кресле пачку пергаментных и
бумажных документов с печатями, согнул ее и с трудом втиснул в карман
пальто. Затем сел к конторке и в последний раз осмотрел вороха бумаг,
дернул щекой и, решительно кося глазами, приступил к работе. Откатив
широкие рукава пальто, прежде всего он взялся за рукопись Эртуса, еще раз
перечитал пе
головой. Приблизившись к стеклу, Тугай всмотрелся в него, побледнел,
болезненно усмехнулся.
- Фу, - прошептал он, - с ума сойдешь.
Он снял шлем, потер висок, подумал, глядя в стекло, и вдруг яростно
ударил шлем оземь так, что по комнатам пролетел гром и стекла в шкафах
звякнули жалобно. Тугай сгорбился после этого, отшвырнул каску в угол
ногой и зашагал по ковру к окну и обратно. В одиночестве, полный,
по-видимому, важных и тревожных дум, он обмяк, постарел и говорил сам с
собой, бормоча и покусывая губы:
- Это не может быть. Не... не... не...
Скрипел паркет, и пламя свечей ложилось и колыхалось. В шкафах
зарождались и исчезали седоватые зыбкие люди. Круто повернув на одном из
кругов, Тугай подошел к стене и стал всматриваться. На продолговатой
фотографии тесным амфитеатром стояли и сидели застывшие и так
увековеченные люди с орлами на головах. Белые раструбы перчаток, рукояти
палашей. В самом центре громадной группы сидел невзрачный, с бородкой и
усами, похожий на полкового врача человек. Но головы сидящих и стоящих
кавалергардов были вполоборота напряженно прикованы к небольшому человеку,
погребенному под шлемом.
Подавлял белых напряженных кавалеристов маленький человек, как
подавляла на бронзе надпись о нем. Каждое слово в ней с заглавной буквы.
Тугай долго смотрел на самого себя, сидящего через двух человек от
маленького человека.
- Не может быть, - громко сказал Тугай и оглядел громадную комнату,
словно в свидетели приглашал многочисленных собеседников. - Это сон. -
Опять он пробормотал про себя, затем бессвязно продолжал: - Одно, одно из
двух; или это мертво... а он... тот... этот... жив... или я... не
поймешь...
Тугай провел по волосам, повернулся, увидал идущего к шкафу, подумал
невольно: "я постарел", - опять забормотал: - По живой моей крови, среди
всего живого шли и топтали, как по мертвому. Может быть, действительно я
мертв? Я - тень? Но ведь я живу, - Тугай вопросительно посмотрел на
Александра I, - я все ощущаю, чувствую. Ясно чувствую боль, но больше
всего ярость. - Тугаю показалось, что голый мелькнул в темном зале, холод
ненависти прошел у Тугая по суставам. - Я жалею, что я не застрелил.
Жалею. - Ярость начала накипать в нем, и язык пересох.
Опять он повернулся и молча заходил к окну и обратно, каждый раз
сворачивая к простенку и вглядываясь в группу. Так прошло с четверть часа.
Тугай вдруг остановился, провел по волосам, взялся за карман и нажал
репетир. В кармане нежно и таинственно пробило двенадцать раз, после паузы
на другой тон один раз четверть и после паузы три минуты.
- Ах, Боже мой, - шепнул Тугай и заторопился. Он огляделся кругом и
прежде всего взял со стола очки и надел их. Но теперь они мало изменили
князя. Глаза его косили, как у Хана на полотне, и белел в них лишь легкий
огонь отчаянной созревшей мысли. Тугай надел пальто и шляпу, вернулся в
рабочий кабинет, взял бережно отложенную на кресле пачку пергаментных и
бумажных документов с печатями, согнул ее и с трудом втиснул в карман
пальто. Затем сел к конторке и в последний раз осмотрел вороха бумаг,
дернул щекой и, решительно кося глазами, приступил к работе. Откатив
широкие рукава пальто, прежде всего он взялся за рукопись Эртуса, еще раз
перечитал пе