емена. Будет он висеть не только без
штанов, но и без шкуры! Иона! Ты слышишь, что он сказал про княгиню-мать?
Слышал?
Иона горько вздохнул и отвернулся.
- Ты верный слуга, и, сколько бы я ни прожил, я не забуду, как ты
разговаривал с голым. Неужели тебе теперь не приходит в голову, как я в ту
же секунду не убил голого? А? Ведь ты же знаешь меня. Иона, много лет? -
Тугай-Бег взялся за карман пальто и выдавил из него блестящую рубчатую
рукоятку; беловатая пенка явственно показалась в углах рта, и голос стал
тонким и сиплым. - Но вот не убил! Не убил. Иона, потому что сдержался
вовремя. Но чего мне стоило сдержаться, знаю только один я. Нельзя было
убить. Иона. Это было бы слабо и неудачно, меня схватили бы, и ничего бы я
не выполнил из того, зачем приехал. Мы сделаем. Иона, большее... Получше,
- князь пробормотал что-то про себя и стих.
Иона сидел, мутясь, и в нем от слов князя ходил холодок, словно он
наглотался мяты. В голове не было уже никаких мыслей, а так, одни обрывки.
Сумерки заметно заползали в комнату. Тугай втолкнул ручку в карман,
поморщился, встал и глянул на часы.
- Ну, вот что. Иона, поздно. Надо спешить. Ночью я уеду. Устроим же
дела. Во-первых, вот что, - у князя в руках очутился бумажник, - бери.
Иона, бери, верный друг! Больше дать не могу, сам стеснен.
- Ни за что не возьму, - прохрипел Иона и замахал руками.
- Бери! - строго сказал Тугай и запихнул сам Ионе в карман бушлата
белые бумажки. Иона всхлипнул. - Только смотри тут не меняй, а то
пристанут - откуда. Ну-с, а теперь самое главное. Позволь уж. Иона
Васильевич, перебыть до поезда во дворце. В два ночи уеду в Москву. Я в
кабинете разберу кое-какие бумаги.
- Печать-то, батюшка, - жалобно начал Иона.
Тугай подошел к двери, отодвинул портьеру и сорвал одним взмахом
веревочку с сургучом. Иона ахнул.
- Вздор, - сказал Тугай, - ты, главное, не бойся! Не бойся, мой друг! Я
тебе ручаюсь, устрою так, что тебе ни за что не придется отвечать. Веришь
моему слову? Ну, то-то...
Ночь подходила к полночи. Иону сморило сном в караулке. Во флигельке
спали истомленная Татьяна Михайловна и Мумка. Дворец был бел от луны,
слеп, безмолвен...
В рабочем кабинете с наглухо закрытыми черными шторами горела на
открытой конторке керосиновая лампа, мягко и зелено освещая вороха бумаг
на полу, на кресле и на красном сукне. Рядом в большом кабинете с
задернутыми двойными шторами нагорали стеариновые свечи в канделябрах.
Нежными искорками поблескивали переплеты в шкафах, Александр I ожил и,
лысый, мягко улыбался со стены.
За конторкой в рабочем кабинете сидел человек в штатском платье и с
кавалергардским шлемом на голове. Орел победно взвивался над потускневшим
металлом со звездой. Перед человеком сверх вороха бумаг лежала толстая
клеенчатая тетрадь. На первой странице бисерным почерком было написано:
"Алекс Эртус. История Ханской ставки. 1922-1923".
Тугай, упершись в щеки кулаками, мутными глазами глядел не отрываясь на
черные строчки. Плыла полная тишина, и сам Тугай слышал, как в жилете его
неуклонно шли, откусывая минуты, часы. И двадцать минут, и полчаса сидел
князь неподвижно.
Сквозь шторы вдруг проник долгий тоскливый звук. Князь очнулся, встал,
громыхнув креслами.
- У-у, проклятая собака, - проворчал он и вошел в парадный кабинет. В
тусклом стекле шкафа на
штанов, но и без шкуры! Иона! Ты слышишь, что он сказал про княгиню-мать?
Слышал?
Иона горько вздохнул и отвернулся.
- Ты верный слуга, и, сколько бы я ни прожил, я не забуду, как ты
разговаривал с голым. Неужели тебе теперь не приходит в голову, как я в ту
же секунду не убил голого? А? Ведь ты же знаешь меня. Иона, много лет? -
Тугай-Бег взялся за карман пальто и выдавил из него блестящую рубчатую
рукоятку; беловатая пенка явственно показалась в углах рта, и голос стал
тонким и сиплым. - Но вот не убил! Не убил. Иона, потому что сдержался
вовремя. Но чего мне стоило сдержаться, знаю только один я. Нельзя было
убить. Иона. Это было бы слабо и неудачно, меня схватили бы, и ничего бы я
не выполнил из того, зачем приехал. Мы сделаем. Иона, большее... Получше,
- князь пробормотал что-то про себя и стих.
Иона сидел, мутясь, и в нем от слов князя ходил холодок, словно он
наглотался мяты. В голове не было уже никаких мыслей, а так, одни обрывки.
Сумерки заметно заползали в комнату. Тугай втолкнул ручку в карман,
поморщился, встал и глянул на часы.
- Ну, вот что. Иона, поздно. Надо спешить. Ночью я уеду. Устроим же
дела. Во-первых, вот что, - у князя в руках очутился бумажник, - бери.
Иона, бери, верный друг! Больше дать не могу, сам стеснен.
- Ни за что не возьму, - прохрипел Иона и замахал руками.
- Бери! - строго сказал Тугай и запихнул сам Ионе в карман бушлата
белые бумажки. Иона всхлипнул. - Только смотри тут не меняй, а то
пристанут - откуда. Ну-с, а теперь самое главное. Позволь уж. Иона
Васильевич, перебыть до поезда во дворце. В два ночи уеду в Москву. Я в
кабинете разберу кое-какие бумаги.
- Печать-то, батюшка, - жалобно начал Иона.
Тугай подошел к двери, отодвинул портьеру и сорвал одним взмахом
веревочку с сургучом. Иона ахнул.
- Вздор, - сказал Тугай, - ты, главное, не бойся! Не бойся, мой друг! Я
тебе ручаюсь, устрою так, что тебе ни за что не придется отвечать. Веришь
моему слову? Ну, то-то...
Ночь подходила к полночи. Иону сморило сном в караулке. Во флигельке
спали истомленная Татьяна Михайловна и Мумка. Дворец был бел от луны,
слеп, безмолвен...
В рабочем кабинете с наглухо закрытыми черными шторами горела на
открытой конторке керосиновая лампа, мягко и зелено освещая вороха бумаг
на полу, на кресле и на красном сукне. Рядом в большом кабинете с
задернутыми двойными шторами нагорали стеариновые свечи в канделябрах.
Нежными искорками поблескивали переплеты в шкафах, Александр I ожил и,
лысый, мягко улыбался со стены.
За конторкой в рабочем кабинете сидел человек в штатском платье и с
кавалергардским шлемом на голове. Орел победно взвивался над потускневшим
металлом со звездой. Перед человеком сверх вороха бумаг лежала толстая
клеенчатая тетрадь. На первой странице бисерным почерком было написано:
"Алекс Эртус. История Ханской ставки. 1922-1923".
Тугай, упершись в щеки кулаками, мутными глазами глядел не отрываясь на
черные строчки. Плыла полная тишина, и сам Тугай слышал, как в жилете его
неуклонно шли, откусывая минуты, часы. И двадцать минут, и полчаса сидел
князь неподвижно.
Сквозь шторы вдруг проник долгий тоскливый звук. Князь очнулся, встал,
громыхнув креслами.
- У-у, проклятая собака, - проворчал он и вошел в парадный кабинет. В
тусклом стекле шкафа на