к мысли о понтии пилате, и
для вящей убедительности иван решил весь рассказ о прокураторе
изложить полностью с того самого момента, как тот в белом плаще
с кровавым подбоем вышел в колоннаду иродова дворца.
Иван работал усердно и перечеркивал написанное, и вставлял
новые слова, и даже попытался нарисовать понтия пилата, а затем
кота на задних лапах. Но и рисунки не помогли, и чем дальше -
тем путанее и непонятнее становилось заявление поэта.
К тому времени, как появилась издалека пугающая туча с ды-
мящимися краями и накрыла бор и дунул ветер, иван почувствовал,
что обессилел, что с заявлением ему не совладать, не стал под-
нимать разлетевшихся листков и тихо и горько заплакал.
Добродушная фельдшерица прасковья федоровна навестила поэта
во время грозы, встревожилась, видя, что он плачет, закрыла
штору, чтобы молнии не пугали больного, листки подняла с полу и
с ними побежала за врачом.
Тот явился, сделал укол в руку ивана и уверил его, что он
больше плакать не будет, что теперь все пройдет, все изменится
и все забудется.
Врач оказался прав. Вскоре заречный бор стал прежним. Он
вырисовался до последнего дерева под небом, расчистившимся до
прежней полной голубизны, а река успокоилась. Тоска начала по-
кидать ивана тотчас после укола, и теперь поэт лежал спокойно и
глядел на радугу, раскинувшуюся по небу.
Так продолжалось до вечера, и он даже не заметил, как раду-
га растаяла и как загрустило и полиняло небо, как почернел бор.
Напившись горячего молока, иван опять прилег и сам подивил-
ся тому, как изменились его мысли. Как-то смягчился в памяти
проклятый бесовский кот, не пугала более отрезанная голова, и,
покинув мысль о ней, стал размышлять иван о том, что, по сути
дела, в клинике очень неплохо, что стравинский умница и знаме-
нитость и что иметь с ним дело черезвычайно приятно. Вечерний
воздух к тому же и сладостен и свеж после грозы.
Дом скорби засыпал. В тихих коридорах потухли матовые белые
лампы, и вместо них согласно распорядку зажглись слабые голубые
ночники, и все реже за дверями слышались осторожные шажки
фельдшериц на резиновых половиках коридора.
Теперь иван лежал в сладкой истоме и поглядывал то на лам-
почку под абажуром, льющую с потолка смягченный свет, то на
луну, выходящую из-за черного бора, и беседовал сам с собою.
- Почему, собственно, я так взволновался из-за того, что
берлиоз попал под трамвай?- Рассуждал поэт.- В конечном счете,
ну его в болото! Кто я, в самом деле, кум ему или сват? Если
как следует провентилировать этот вопрос, выходит, что я, в
сущности, даже и не знал как следует покойника. В самом деле,
что мне о нем было известно ? Да ничего, кроме того, что он был
лыс и красноречив до ужаса. И далее, граждане, - продолжал свою
речь иван, обращаясь к кому-то, - разберемся вот в чем: чего
это я, об"ясните, взбесился на этого загадочного консультанта,
мага и профессора с пустым и черным глазом? К чему вся нелепая
погоня за ним в подштаниках и со свечкой в руках, а затем и
дикая петрушка в ресторане?
- Но-но-но, - вдруг сурово сказал где-то, не то внутри, не
то над ухом, прежний иван ивану новому, - про то, что голову
берлиозу-то отрежет, ведь он все-таки знал заранее? Как же не
взволноваться?
- О чем, товарищи, разговор!- Возражал новый иван ветхому,
прежнему ивану, - что здесь дело нечисто, это понятно даже ре-
бенку. Он личность неза
для вящей убедительности иван решил весь рассказ о прокураторе
изложить полностью с того самого момента, как тот в белом плаще
с кровавым подбоем вышел в колоннаду иродова дворца.
Иван работал усердно и перечеркивал написанное, и вставлял
новые слова, и даже попытался нарисовать понтия пилата, а затем
кота на задних лапах. Но и рисунки не помогли, и чем дальше -
тем путанее и непонятнее становилось заявление поэта.
К тому времени, как появилась издалека пугающая туча с ды-
мящимися краями и накрыла бор и дунул ветер, иван почувствовал,
что обессилел, что с заявлением ему не совладать, не стал под-
нимать разлетевшихся листков и тихо и горько заплакал.
Добродушная фельдшерица прасковья федоровна навестила поэта
во время грозы, встревожилась, видя, что он плачет, закрыла
штору, чтобы молнии не пугали больного, листки подняла с полу и
с ними побежала за врачом.
Тот явился, сделал укол в руку ивана и уверил его, что он
больше плакать не будет, что теперь все пройдет, все изменится
и все забудется.
Врач оказался прав. Вскоре заречный бор стал прежним. Он
вырисовался до последнего дерева под небом, расчистившимся до
прежней полной голубизны, а река успокоилась. Тоска начала по-
кидать ивана тотчас после укола, и теперь поэт лежал спокойно и
глядел на радугу, раскинувшуюся по небу.
Так продолжалось до вечера, и он даже не заметил, как раду-
га растаяла и как загрустило и полиняло небо, как почернел бор.
Напившись горячего молока, иван опять прилег и сам подивил-
ся тому, как изменились его мысли. Как-то смягчился в памяти
проклятый бесовский кот, не пугала более отрезанная голова, и,
покинув мысль о ней, стал размышлять иван о том, что, по сути
дела, в клинике очень неплохо, что стравинский умница и знаме-
нитость и что иметь с ним дело черезвычайно приятно. Вечерний
воздух к тому же и сладостен и свеж после грозы.
Дом скорби засыпал. В тихих коридорах потухли матовые белые
лампы, и вместо них согласно распорядку зажглись слабые голубые
ночники, и все реже за дверями слышались осторожные шажки
фельдшериц на резиновых половиках коридора.
Теперь иван лежал в сладкой истоме и поглядывал то на лам-
почку под абажуром, льющую с потолка смягченный свет, то на
луну, выходящую из-за черного бора, и беседовал сам с собою.
- Почему, собственно, я так взволновался из-за того, что
берлиоз попал под трамвай?- Рассуждал поэт.- В конечном счете,
ну его в болото! Кто я, в самом деле, кум ему или сват? Если
как следует провентилировать этот вопрос, выходит, что я, в
сущности, даже и не знал как следует покойника. В самом деле,
что мне о нем было известно ? Да ничего, кроме того, что он был
лыс и красноречив до ужаса. И далее, граждане, - продолжал свою
речь иван, обращаясь к кому-то, - разберемся вот в чем: чего
это я, об"ясните, взбесился на этого загадочного консультанта,
мага и профессора с пустым и черным глазом? К чему вся нелепая
погоня за ним в подштаниках и со свечкой в руках, а затем и
дикая петрушка в ресторане?
- Но-но-но, - вдруг сурово сказал где-то, не то внутри, не
то над ухом, прежний иван ивану новому, - про то, что голову
берлиозу-то отрежет, ведь он все-таки знал заранее? Как же не
взволноваться?
- О чем, товарищи, разговор!- Возражал новый иван ветхому,
прежнему ивану, - что здесь дело нечисто, это понятно даже ре-
бенку. Он личность неза