дачный литераторский поселок перелыгино
на клязьме- общее больное место.- Теперь уж соловьи, наверно,
поют. Мне всегда как-то лучше работается за городом, в особен-
ности весной.
- Третий год вношу денежки, чтобы больную базедовой боле-
знью жену отправить в этот рай, да что-то ничего в волнах не
видно, - ядовито и горько сказал новеллист иероним поприхин.
- Это уж как кому повезет, - прогудел с подоконника критик
абабков.
Радость загорелась в маленьких глазках штурман жоржа, и она
сказала, смягчая свое контральто:
- не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и
строится еще только семь, а нас в "массолите" Три тысячи.
- Три тысячи сто одиннадцать человек, - вставил кто-то из
угла.
- Ну вот видите, - проговорила штурман, - что же делать?
Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас...
- Генералы!- Напрямик врезался в склоку глухарев- сцена-
рист.
Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты.
- Одни в пяти комнатах в перелыгине, - вслед ему сказал
глухарев.
- Лаврович один в шести, - вскричал денискин, - и столовая
дубом обшита!
- Э, сейчас не в этом дело, - прогудел абабков, - а в том,
что половина двенадцатого.
Начался шум, назревало что-то вроде бунта. Стали звонить в
ненавистное перелыгино, попали не в ту дачу, к лавровичу, узна-
ли, что лаврович ушел на реку, и совершенно от этого расстро-
ились. Наобум позвонили в комиссию изящной словесности по до-
бавочному N 930 и, конечно, никого там не нашли.
- Он мог бы и позвонить!- Кричали денискин, глухарев и
квант.
Ах, кричали они напрасно: не мог Михаил Александрович по-
звонить никуда. Далеко, далеко от грибоедова, в громадном зале,
освещенном тысячесвечовыми лампами, на трех цинковых столах
лежало то, что еще недавно было Михаилом Александровичем.
На первом- обнаженное, в засохшей крови, тело с перебитой
рукой и раздавленной грудной клеткой, на другом - голова с вы-
битыми передними зубами, с помутневшими открытыми глазами, ко-
торые не пугал резчайший свет, а на третьем - груда заскорузлых
тряпок.
Возле обезглавленного стояли: профессор судебной медицины,
паталогоанатом и его прозектор, представители следствия и вы-
званный по телефону от больной жены заместитель Михаила алек-
сандровича Берлиоза по "массолиту"- Литератор желдыбин.
Машина заехала за желдыбиным и, первым долгом, вместе со
следствием, отвезла его (около полуночи это было) на квартиру
убитого, где было произведено опечатание его бумаг, а затем уж
все поехали в морг.
Вот теперь стоящие у останков покойного совещались, как
лучше сделать: пришить ли отрезанную голову к шее или выставить
тело в грибоедовском зале, просто закрыв погибшего наглухо до
подбородка черным платком?
Да, Михаил Александрович никуда не мог позвонить, и совер-
шенно напрасно возмущались и кричали денискин, глухарев и квант
с бескудниковым. Ровно в полночь все двенадцать литераторов
покинули верхний этаж и спустились в ресторан. Тут опять про
себя недобрым словом помянули Михаила Александровича: все сто-
лики на веранде, натурально, оказались уже занятыми, и пришлось
оставаться ужинать в этих красивых, но душных залах.
И ровно в полночь в первом из них что-то грохнуло, зазвене-
ло, посыпалось, запрыгало. И тотчас тоненький мужской голос
отчаянно закричал под музыку: "аллилуйя!!" Это ударил знамени-
тый гриб
на клязьме- общее больное место.- Теперь уж соловьи, наверно,
поют. Мне всегда как-то лучше работается за городом, в особен-
ности весной.
- Третий год вношу денежки, чтобы больную базедовой боле-
знью жену отправить в этот рай, да что-то ничего в волнах не
видно, - ядовито и горько сказал новеллист иероним поприхин.
- Это уж как кому повезет, - прогудел с подоконника критик
абабков.
Радость загорелась в маленьких глазках штурман жоржа, и она
сказала, смягчая свое контральто:
- не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и
строится еще только семь, а нас в "массолите" Три тысячи.
- Три тысячи сто одиннадцать человек, - вставил кто-то из
угла.
- Ну вот видите, - проговорила штурман, - что же делать?
Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас...
- Генералы!- Напрямик врезался в склоку глухарев- сцена-
рист.
Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты.
- Одни в пяти комнатах в перелыгине, - вслед ему сказал
глухарев.
- Лаврович один в шести, - вскричал денискин, - и столовая
дубом обшита!
- Э, сейчас не в этом дело, - прогудел абабков, - а в том,
что половина двенадцатого.
Начался шум, назревало что-то вроде бунта. Стали звонить в
ненавистное перелыгино, попали не в ту дачу, к лавровичу, узна-
ли, что лаврович ушел на реку, и совершенно от этого расстро-
ились. Наобум позвонили в комиссию изящной словесности по до-
бавочному N 930 и, конечно, никого там не нашли.
- Он мог бы и позвонить!- Кричали денискин, глухарев и
квант.
Ах, кричали они напрасно: не мог Михаил Александрович по-
звонить никуда. Далеко, далеко от грибоедова, в громадном зале,
освещенном тысячесвечовыми лампами, на трех цинковых столах
лежало то, что еще недавно было Михаилом Александровичем.
На первом- обнаженное, в засохшей крови, тело с перебитой
рукой и раздавленной грудной клеткой, на другом - голова с вы-
битыми передними зубами, с помутневшими открытыми глазами, ко-
торые не пугал резчайший свет, а на третьем - груда заскорузлых
тряпок.
Возле обезглавленного стояли: профессор судебной медицины,
паталогоанатом и его прозектор, представители следствия и вы-
званный по телефону от больной жены заместитель Михаила алек-
сандровича Берлиоза по "массолиту"- Литератор желдыбин.
Машина заехала за желдыбиным и, первым долгом, вместе со
следствием, отвезла его (около полуночи это было) на квартиру
убитого, где было произведено опечатание его бумаг, а затем уж
все поехали в морг.
Вот теперь стоящие у останков покойного совещались, как
лучше сделать: пришить ли отрезанную голову к шее или выставить
тело в грибоедовском зале, просто закрыв погибшего наглухо до
подбородка черным платком?
Да, Михаил Александрович никуда не мог позвонить, и совер-
шенно напрасно возмущались и кричали денискин, глухарев и квант
с бескудниковым. Ровно в полночь все двенадцать литераторов
покинули верхний этаж и спустились в ресторан. Тут опять про
себя недобрым словом помянули Михаила Александровича: все сто-
лики на веранде, натурально, оказались уже занятыми, и пришлось
оставаться ужинать в этих красивых, но душных залах.
И ровно в полночь в первом из них что-то грохнуло, зазвене-
ло, посыпалось, запрыгало. И тотчас тоненький мужской голос
отчаянно закричал под музыку: "аллилуйя!!" Это ударил знамени-
тый гриб