осто, как
будто была одета по-человечески, приоткрыла дверь в гостиную, а
сама покинула переднюю.
Войдя туда, куда его пригласили, буфетчик даже про дело
свое позабыл, до того его поразило убранство комнаты. Сквозь
цветные стекла больших окон (фантазии бесследно пропавшей юве-
лирши) лился необыкновенный, похожий на церковный свет. В ста-
ринном громадном камине, несмотря на жаркий весенний день, пы-
лали дрова. А жарко между тем нисколько не было в комнате, и
даже наоборот, входящего охватывала какая-то погребная сырость.
Перед камином на тигровой шкуре сидел, благодушно жмурясь на
119
огонь, черный котище. Был стол, при взгляде на который богобо-
язненный буфетчик вздрогнул: стол был покрыт церковной парчой.
На парчовой скатерти стояло множество бутылок- пузатых, запле-
сневевших и пыльных. Между бутылками поблескивало блюдо, и сра-
зу было видно, что это блюдо из чистого золота. У камина ма-
ленький рыжий, с ножом за поясом, на длинной стальной шпаге
жарил куски мяса, и сок капал в огонь, и в дымоход уходил дым.
Пахло не только жареным, но еще какими-то крепчайшими духами и
ладаном, от чего у буфетчика, уже знавшего из газет о гибели
берлиоза и о месте его проживания, мелькнула мысль о том, что
уж не служили ли, чего доброго, по берлиозу церковную панихиду,
каковую мысль, впрочем, он тут же отогнал от себя, как заведомо
нелепую.
Ошеломленный буфетчик неожиданно услышал тяжелый бас:
- ну-с, чем я вам могу быть полезен?
Тут буфетчик и обнаружил в тени того, кто был ему нужен.
Черный маг раскинулся на каком-то необьятном диване, низ-
ком, с разбросанными на нем подушками. Как показалось буфет-
чику, на артисте было только черное белье и черные же остроно-
сые туфли.
- Я, - горько заговорил буфетчик, - являюсь заведующим бу-
фетом театра варьете...
Артист вытянул вперед руку, на пальцах которой сверкали
камни, как бы заграждая уста буфетчику, и заговорил с большим
жаром:
- нет, нет, нет! Ни слова больше! Ни в каком случае и ни-
когда! В рот ничего не возьму в вашем буфете! Я, почтеннейший,
проходил вчера мимо вашей стойки и до сих пор не могу забыть ни
осетрины, ни брынзы. Драгоценный мой! Брынза не бывает зеленого
цвета, это вас кто-то обманул. Ей полагается быть белой. Да, а
чай? Ведь это же помои! Я своими глазами видел, как какая-то
неопрятная девушка подливала из ведра в ваш громадный самовар
сырую воду, а чай между тем продолжали разливать. Нет, милей-
ший, так невозможно!
- Я извиняюсь, - заговорил ошеломленный нападением андрей
фокич, - я не по этому делу, и осетрина здесь ни при чем.
- То есть как это ни при чем, если она испорчена!
- Осетрину прислали второй свежести, - сообщил буфетчик.
- Голубчик, это вздор!
- Чего вздор?
- Вторая свежесть- вот что вздор! Свежесть бывает только
одна- первая, она же и последняя. А если осетрина второй свеже-
ст
будто была одета по-человечески, приоткрыла дверь в гостиную, а
сама покинула переднюю.
Войдя туда, куда его пригласили, буфетчик даже про дело
свое позабыл, до того его поразило убранство комнаты. Сквозь
цветные стекла больших окон (фантазии бесследно пропавшей юве-
лирши) лился необыкновенный, похожий на церковный свет. В ста-
ринном громадном камине, несмотря на жаркий весенний день, пы-
лали дрова. А жарко между тем нисколько не было в комнате, и
даже наоборот, входящего охватывала какая-то погребная сырость.
Перед камином на тигровой шкуре сидел, благодушно жмурясь на
119
огонь, черный котище. Был стол, при взгляде на который богобо-
язненный буфетчик вздрогнул: стол был покрыт церковной парчой.
На парчовой скатерти стояло множество бутылок- пузатых, запле-
сневевших и пыльных. Между бутылками поблескивало блюдо, и сра-
зу было видно, что это блюдо из чистого золота. У камина ма-
ленький рыжий, с ножом за поясом, на длинной стальной шпаге
жарил куски мяса, и сок капал в огонь, и в дымоход уходил дым.
Пахло не только жареным, но еще какими-то крепчайшими духами и
ладаном, от чего у буфетчика, уже знавшего из газет о гибели
берлиоза и о месте его проживания, мелькнула мысль о том, что
уж не служили ли, чего доброго, по берлиозу церковную панихиду,
каковую мысль, впрочем, он тут же отогнал от себя, как заведомо
нелепую.
Ошеломленный буфетчик неожиданно услышал тяжелый бас:
- ну-с, чем я вам могу быть полезен?
Тут буфетчик и обнаружил в тени того, кто был ему нужен.
Черный маг раскинулся на каком-то необьятном диване, низ-
ком, с разбросанными на нем подушками. Как показалось буфет-
чику, на артисте было только черное белье и черные же остроно-
сые туфли.
- Я, - горько заговорил буфетчик, - являюсь заведующим бу-
фетом театра варьете...
Артист вытянул вперед руку, на пальцах которой сверкали
камни, как бы заграждая уста буфетчику, и заговорил с большим
жаром:
- нет, нет, нет! Ни слова больше! Ни в каком случае и ни-
когда! В рот ничего не возьму в вашем буфете! Я, почтеннейший,
проходил вчера мимо вашей стойки и до сих пор не могу забыть ни
осетрины, ни брынзы. Драгоценный мой! Брынза не бывает зеленого
цвета, это вас кто-то обманул. Ей полагается быть белой. Да, а
чай? Ведь это же помои! Я своими глазами видел, как какая-то
неопрятная девушка подливала из ведра в ваш громадный самовар
сырую воду, а чай между тем продолжали разливать. Нет, милей-
ший, так невозможно!
- Я извиняюсь, - заговорил ошеломленный нападением андрей
фокич, - я не по этому делу, и осетрина здесь ни при чем.
- То есть как это ни при чем, если она испорчена!
- Осетрину прислали второй свежести, - сообщил буфетчик.
- Голубчик, это вздор!
- Чего вздор?
- Вторая свежесть- вот что вздор! Свежесть бывает только
одна- первая, она же и последняя. А если осетрина второй свеже-
ст