нной шеей, рядом с петухом его
разноцветные перья грудой. Дело в том, что еще в состоянии
окоченения я успел произвести целый ряд действий, которых
потребовала сама жизнь. Востроносая Аксинья, жена Егорыча, была
утверждена мною в должности моей кухарки. Вследствие этого и
погиб под ее руками петух. Его я должен был счесть. Я со всеми
перезнакомился. Фельдшера звали Демьян Лукич, акушерок -
Пелагея Ивановна и Анна Николаевна. Я успел обойти больницу и с
совершеннейшей ясностью убедился в том, что инструментарий в
ней богатейший. При этом с тою же ясностью я вынужден был
признать (про себя, конечно), что очень многих блестящих
девственно инструментов назначение мне вовсе неизвестно. Я их
не только не держал в руках, но даже, откровенно признаюсь, и
не видел.
- Гм, - очень многозначитально промычал я, - однако у вас
инструментарий прелестный. Гм...
- Как же-с, - сладко заметил Демьян Лукич, - это все
стараниями вашего предшественника Леопольда Леопольдовича. Он
ведь с утра до вечера оперировал.
Тут я облился прохладным потом и тоскливо поглядел на
зеркальные сияющие шкафики.
Засим мы обошли пустые палаты, и я убедился, что в них
свободно можно разместить сорок человек.
- У Леопольда Леопольдовича иногда и пятьдесят лежало, -
утешал меня Демьян Лукич, а Анна Николаевна, женщина в короне
поседевших волос, к чему-то сказала:
- Вы, доктор, так моложавы, так моложалы... Прямо
удивительно. Вы на студента похожи.
"Фу ты, черт, - подумал я, - как сговорились, честное
слово!"
И проворчал сквозь зубы, сухо:
- Гм... нет, я... то есть я... да, моложав...
Затем мы спустились в аптеку, и сразу я увидел, что в ней
не было только птичьего молока. В темноватых двух комнатах
крепко пахло травами, и на полках стояло все что угодно. Были
даже патентованные заграничные средства, и нужно ли добавлять,
что я никогда не слыхал о них ничего.
- Леопольд Леопольдович выписал, - с гордостью доложила
Пелагея Ивановна.
"Прямо гениальный человек был этот Леопольд", - подумал я
и проникся уважением к таинственному, покинувшему тихое Мурье,
Леопольду.
Человеку, кроме огня, нужно еще освоиться. Петух был давно
мною съеден, сенник для меня набит Егорычем, покрыт простыней,
горела лампа в кабинете в моей резиденции. Я сидел и, как
зачарованный, глядел на третье достижение легендарного
Леопольда: шкаф был битком набит книгами. Одних руководств по
хирургии на русском и немецком языках я насчитал бегло около
тридцати томов. А терапия! Накожные чудные атласы!
Надвигался вечер, и я осваивался.
"Я ни в чем не виноват, - думал я упорно и мучительно, - у
меня есть дом, я имею пятнадцать пятерок. Я же предупреждал еще
в том большом городе, что хочу идти вторым врачом. Нет. Они
улыбались и говорили: "освоитесь". Вот тебе и освоитесь. А если
грыжу привезут? Объясните, как я с ней освоюсь? И в
особенности, каково будет себя чувствовать больной с грыжей у
меня под руками? Освоится он на том свете (тут у меня холод по
позвоночнику)...
А гнойный аппендицит? Га! А дифтерийный круп у деревенских
ребят? Когда трахеотомия показала? Да и без трахеотомии будет
мне не очень хорошо... А... а... роды! Роды-то забыл!
Неправильные положения. Что ж я б
разноцветные перья грудой. Дело в том, что еще в состоянии
окоченения я успел произвести целый ряд действий, которых
потребовала сама жизнь. Востроносая Аксинья, жена Егорыча, была
утверждена мною в должности моей кухарки. Вследствие этого и
погиб под ее руками петух. Его я должен был счесть. Я со всеми
перезнакомился. Фельдшера звали Демьян Лукич, акушерок -
Пелагея Ивановна и Анна Николаевна. Я успел обойти больницу и с
совершеннейшей ясностью убедился в том, что инструментарий в
ней богатейший. При этом с тою же ясностью я вынужден был
признать (про себя, конечно), что очень многих блестящих
девственно инструментов назначение мне вовсе неизвестно. Я их
не только не держал в руках, но даже, откровенно признаюсь, и
не видел.
- Гм, - очень многозначитально промычал я, - однако у вас
инструментарий прелестный. Гм...
- Как же-с, - сладко заметил Демьян Лукич, - это все
стараниями вашего предшественника Леопольда Леопольдовича. Он
ведь с утра до вечера оперировал.
Тут я облился прохладным потом и тоскливо поглядел на
зеркальные сияющие шкафики.
Засим мы обошли пустые палаты, и я убедился, что в них
свободно можно разместить сорок человек.
- У Леопольда Леопольдовича иногда и пятьдесят лежало, -
утешал меня Демьян Лукич, а Анна Николаевна, женщина в короне
поседевших волос, к чему-то сказала:
- Вы, доктор, так моложавы, так моложалы... Прямо
удивительно. Вы на студента похожи.
"Фу ты, черт, - подумал я, - как сговорились, честное
слово!"
И проворчал сквозь зубы, сухо:
- Гм... нет, я... то есть я... да, моложав...
Затем мы спустились в аптеку, и сразу я увидел, что в ней
не было только птичьего молока. В темноватых двух комнатах
крепко пахло травами, и на полках стояло все что угодно. Были
даже патентованные заграничные средства, и нужно ли добавлять,
что я никогда не слыхал о них ничего.
- Леопольд Леопольдович выписал, - с гордостью доложила
Пелагея Ивановна.
"Прямо гениальный человек был этот Леопольд", - подумал я
и проникся уважением к таинственному, покинувшему тихое Мурье,
Леопольду.
Человеку, кроме огня, нужно еще освоиться. Петух был давно
мною съеден, сенник для меня набит Егорычем, покрыт простыней,
горела лампа в кабинете в моей резиденции. Я сидел и, как
зачарованный, глядел на третье достижение легендарного
Леопольда: шкаф был битком набит книгами. Одних руководств по
хирургии на русском и немецком языках я насчитал бегло около
тридцати томов. А терапия! Накожные чудные атласы!
Надвигался вечер, и я осваивался.
"Я ни в чем не виноват, - думал я упорно и мучительно, - у
меня есть дом, я имею пятнадцать пятерок. Я же предупреждал еще
в том большом городе, что хочу идти вторым врачом. Нет. Они
улыбались и говорили: "освоитесь". Вот тебе и освоитесь. А если
грыжу привезут? Объясните, как я с ней освоюсь? И в
особенности, каково будет себя чувствовать больной с грыжей у
меня под руками? Освоится он на том свете (тут у меня холод по
позвоночнику)...
А гнойный аппендицит? Га! А дифтерийный круп у деревенских
ребят? Когда трахеотомия показала? Да и без трахеотомии будет
мне не очень хорошо... А... а... роды! Роды-то забыл!
Неправильные положения. Что ж я б