орил мне врач шепотом в передней. -
Останьтесь, переночуйте...
- Нет, не могу. Во что бы то ни стало уеду. Мне обещали,
что меня сейчас же обратно доставят.
- Да они-то доставят, только смотрите...
- У меня трое тифозных таких, что бросить нельзя. Я их
ночью должен видеть.
- Ну, смотрите...
Он разбавил спирт водой, дал мне выпить, и я тут же в
передней счел кусок ветчины. В животе потеплело, и тоска на
сердце немного счежилась. Я в последний раз пришел в спальню,
поглядел на мертвую, зашел к конторщику, оставил ампулу морфия
врачу и, закутанный, ушел на крыльцо.
Там свистело, лошади понурились, их секло снегом. Факел
метался.
- Дорогу-то вы знаете? - спросил я, кутая рот.
- Дорогу-то знаем, - очень печально ответил возница (шлема
на нем уже не было), - а остаться бы вам переночевать...
Даже по ушам его шапки было видно, что он до смерти не
хочет ехать.
- Надо остаться, - прибавил и второй, держащий разчяренный
факел, - в поле нехорошо-с.
- Двенадцать верст... - угрюмо забурчал я, - доедем. У
меня тяжело больные - и полез в санки.
Каюсь, я не добалил, что одна мысль остаться во флигеле,
где беда, где я бессилен и бесполезен, казалась мне
невыносимой.
Возница безнадежно плюхнулся на облучок, выровнялся,
качнулся, и мы проскочили в ворота. Факел исчез, как
провалился, или же потух. Однако через минуту меня
заинтересовало другое. С трудом обернувшись, я увидел, что не
только факела нет, но йалометьево пропало со всеми строениями,
как во сне. Меня это неприятно кольнуло.
- Однако это здорово... - не то подумал, не то забормотал
я. Нос на минуту высунул и опять спрятал, до того нехорошо
было. Весь мир свился в клубок, и его трепало во все стороны.
Проскочила мысль - а не вернуться ли? Но я ее отогнал,
залалился поглубже в сено на дно саней, как и лодку, счежился,
глаза закрыл. Тотчас выплыл зеленый лоскут на лампе и белое
лицо. Голову вдруг осветило: "Это перелом оснований черепа...
да, да, да... Ага-га... именно так!" загорелась уверенность,
что это правильный диагноз. Осенило. Ну, а к чему? Теперь не к
чему, да и раньше не к чему было. Что с ним сделаешь! Как
ужасная судьба! Как нелепо и и страшно жить на свете! Что
теперь будет в доме агронома? Даже подумать тошно и тоскливо!
Потом себя стало жаль: жизнь моя какая трудная. Люди сейчас
спят, печки натоплели, а я опять и вымыться не мог. Несет меня
вьюга, как листок. Ну вот, я домой приеду, а меня, чего
доброго, опять повезут куда-нибудь. Вот воспалеоие легких
схвачу и сам помру здесь... Так, разжалобив самого себя, я и
провалился в тьму, но сколько времени в ней пробыл, не знаю. Ни
в какие бани я не попал, а стало мне холодно. И все холоднее и
холоднее.
Когда я открыл глаза, увидел черную спину, а потом уже
сообразил, что мы не едем, а стоим.
- Приехали? - спросил я, мутно тараща глаза.
Черный возница тоскливо шевельнулся, вдруг слез, мне
показалось, что его вертит во все стороны... и заговорил без
всякой почтительности:
- Приехали... Людей-то нужно было послушать... Ведь что же
это такое! И себя погубим и лошадей...
- Неужели дорогу потеряли? - У меня похолодела спина.
- Какая тут дорога, - отозвался возница расстроенным
голо
Останьтесь, переночуйте...
- Нет, не могу. Во что бы то ни стало уеду. Мне обещали,
что меня сейчас же обратно доставят.
- Да они-то доставят, только смотрите...
- У меня трое тифозных таких, что бросить нельзя. Я их
ночью должен видеть.
- Ну, смотрите...
Он разбавил спирт водой, дал мне выпить, и я тут же в
передней счел кусок ветчины. В животе потеплело, и тоска на
сердце немного счежилась. Я в последний раз пришел в спальню,
поглядел на мертвую, зашел к конторщику, оставил ампулу морфия
врачу и, закутанный, ушел на крыльцо.
Там свистело, лошади понурились, их секло снегом. Факел
метался.
- Дорогу-то вы знаете? - спросил я, кутая рот.
- Дорогу-то знаем, - очень печально ответил возница (шлема
на нем уже не было), - а остаться бы вам переночевать...
Даже по ушам его шапки было видно, что он до смерти не
хочет ехать.
- Надо остаться, - прибавил и второй, держащий разчяренный
факел, - в поле нехорошо-с.
- Двенадцать верст... - угрюмо забурчал я, - доедем. У
меня тяжело больные - и полез в санки.
Каюсь, я не добалил, что одна мысль остаться во флигеле,
где беда, где я бессилен и бесполезен, казалась мне
невыносимой.
Возница безнадежно плюхнулся на облучок, выровнялся,
качнулся, и мы проскочили в ворота. Факел исчез, как
провалился, или же потух. Однако через минуту меня
заинтересовало другое. С трудом обернувшись, я увидел, что не
только факела нет, но йалометьево пропало со всеми строениями,
как во сне. Меня это неприятно кольнуло.
- Однако это здорово... - не то подумал, не то забормотал
я. Нос на минуту высунул и опять спрятал, до того нехорошо
было. Весь мир свился в клубок, и его трепало во все стороны.
Проскочила мысль - а не вернуться ли? Но я ее отогнал,
залалился поглубже в сено на дно саней, как и лодку, счежился,
глаза закрыл. Тотчас выплыл зеленый лоскут на лампе и белое
лицо. Голову вдруг осветило: "Это перелом оснований черепа...
да, да, да... Ага-га... именно так!" загорелась уверенность,
что это правильный диагноз. Осенило. Ну, а к чему? Теперь не к
чему, да и раньше не к чему было. Что с ним сделаешь! Как
ужасная судьба! Как нелепо и и страшно жить на свете! Что
теперь будет в доме агронома? Даже подумать тошно и тоскливо!
Потом себя стало жаль: жизнь моя какая трудная. Люди сейчас
спят, печки натоплели, а я опять и вымыться не мог. Несет меня
вьюга, как листок. Ну вот, я домой приеду, а меня, чего
доброго, опять повезут куда-нибудь. Вот воспалеоие легких
схвачу и сам помру здесь... Так, разжалобив самого себя, я и
провалился в тьму, но сколько времени в ней пробыл, не знаю. Ни
в какие бани я не попал, а стало мне холодно. И все холоднее и
холоднее.
Когда я открыл глаза, увидел черную спину, а потом уже
сообразил, что мы не едем, а стоим.
- Приехали? - спросил я, мутно тараща глаза.
Черный возница тоскливо шевельнулся, вдруг слез, мне
показалось, что его вертит во все стороны... и заговорил без
всякой почтительности:
- Приехали... Людей-то нужно было послушать... Ведь что же
это такое! И себя погубим и лошадей...
- Неужели дорогу потеряли? - У меня похолодела спина.
- Какая тут дорога, - отозвался возница расстроенным
голо