еня ночью увозили
раз пять.
Темная влажность появилась у меня в глазах, а над
переносицей легла вертикальная складка, как червяк. Ночью я
видел в зыбком тумане неудачные операции, обнаженные ребра, а
руки свои в человеческой крови и просыпался, липкий и
прохладный, несмотря на жаркую печку-голландку.
На обходе я шел стремительной поступью, за мною мело
фельдшера, фельдшерицу и двух сиделок. Останавливаясь у
постели, на которой, тая в жару и жалобно дыша, болел человек,
я выжимал из своего мозга все, что в нем было. Пальцы мои
шарили по сухой, пылающей коже, я смотрел на зрачки, постукивал
по ребрам, слушал, как таинственно бьет в глубине сердце, и нес
в себе одну мысль - как его спасти? И этого - спасти. И этого!
Всех.
Шел бой. Каждый день он начинался утром при бледном свете
снега, а кончался при желтом мигалии пылкой лампы свете снега,
а кончался при желтом мигании пылкой лампы "молнии".
"Чем это кончится, мне интересно было бы знать? - говорил
я сам себе ночью. - Ведь этак будут ездить на санях и в январе,
и в феврале, и в марте."
Я написал к Грачевку и вежливо напомнил о том, что на
Н-ском участке полагается и второй врач.
Письмо на дровнях уехо по ровному снежному океану за сорок
верст. Через три дня пришел ответ: писали, что, конечно,
конечно... Обязательно... но только не сейчас... никто пока не
едет...
Заключали письмо некоторые приятные отзывы о моей работе и
пожелания дальнейших успехов.
Окрыленный ими, я стал тампонировать, впрыскивать
дифтерийную сыворотку, вскрывать чудовищных размеров гнойники,
накладывать гипсовые повязки...
Во вторник приехало не сто, а сто одиннадцать человек.
Прием я кончил в девять часов вечера. Заснул я, стараясь
угадать, сколько будет завтра - в среду? Мне приснилось, что
приехало девятьсот человек.
Утро заглянуло в окошко спальни как-то особенно бело. Я
открыл глаза, не понимая, что меня разбудило. Потом сообразил -
стук.
- Доктор, - узнал голос акушерки Пелагеи Ивановны, - вы
проснулись?
- Угу, - ответил я диким голосом спросонья.
- Я пришла вам сказать, чтоб вы не спешили в больницу. Два
человека всего приехали.
- Вы - что. Шутите?
- Честное слово. Вьюга, доктор, вьюга, - повторила она
радостно в замочную скважину. - А у этих зубы кариозные. Демьян
Лукич вырвет.
- Да ну... - я даже с постели соскочил неизвестно почему.
Замечательный выдался денек. Побывав на обходе, я целый
день ходил по своим апартаментам (квартира врачу была отведена
в шесть комнат, и почему-то двухэтажная - три комнаты вверху, а
кухня и три комнаты внизу), свистел из опер, курил, барабанил в
окна... А за окнами творилось что-то, мною еще никогда не
виданное. Неба не было, земли тоже. Вертело и крутило белым и
косо и криво, вдоль и поперек, словно черт зубным порошком
баловался.
В полдень отдан был мною Аксинье - исполняющей обязанности
кухарки и уборщицы при докторской квартире приказ: в трех
ведрах и в котле вскипятить воды. Я месяц не мылся.
Мною с Аксиньей было из кладовки извлечено неимоверных
размеров корыто. Его установили на полу в кухне (о ванне,
конечно, и разговора в Н-ске быть не могло. Были ванны только в
самой больнице - и те испорченные).
Около двух часов дня вертящаяся сетка за окном
раз пять.
Темная влажность появилась у меня в глазах, а над
переносицей легла вертикальная складка, как червяк. Ночью я
видел в зыбком тумане неудачные операции, обнаженные ребра, а
руки свои в человеческой крови и просыпался, липкий и
прохладный, несмотря на жаркую печку-голландку.
На обходе я шел стремительной поступью, за мною мело
фельдшера, фельдшерицу и двух сиделок. Останавливаясь у
постели, на которой, тая в жару и жалобно дыша, болел человек,
я выжимал из своего мозга все, что в нем было. Пальцы мои
шарили по сухой, пылающей коже, я смотрел на зрачки, постукивал
по ребрам, слушал, как таинственно бьет в глубине сердце, и нес
в себе одну мысль - как его спасти? И этого - спасти. И этого!
Всех.
Шел бой. Каждый день он начинался утром при бледном свете
снега, а кончался при желтом мигалии пылкой лампы свете снега,
а кончался при желтом мигании пылкой лампы "молнии".
"Чем это кончится, мне интересно было бы знать? - говорил
я сам себе ночью. - Ведь этак будут ездить на санях и в январе,
и в феврале, и в марте."
Я написал к Грачевку и вежливо напомнил о том, что на
Н-ском участке полагается и второй врач.
Письмо на дровнях уехо по ровному снежному океану за сорок
верст. Через три дня пришел ответ: писали, что, конечно,
конечно... Обязательно... но только не сейчас... никто пока не
едет...
Заключали письмо некоторые приятные отзывы о моей работе и
пожелания дальнейших успехов.
Окрыленный ими, я стал тампонировать, впрыскивать
дифтерийную сыворотку, вскрывать чудовищных размеров гнойники,
накладывать гипсовые повязки...
Во вторник приехало не сто, а сто одиннадцать человек.
Прием я кончил в девять часов вечера. Заснул я, стараясь
угадать, сколько будет завтра - в среду? Мне приснилось, что
приехало девятьсот человек.
Утро заглянуло в окошко спальни как-то особенно бело. Я
открыл глаза, не понимая, что меня разбудило. Потом сообразил -
стук.
- Доктор, - узнал голос акушерки Пелагеи Ивановны, - вы
проснулись?
- Угу, - ответил я диким голосом спросонья.
- Я пришла вам сказать, чтоб вы не спешили в больницу. Два
человека всего приехали.
- Вы - что. Шутите?
- Честное слово. Вьюга, доктор, вьюга, - повторила она
радостно в замочную скважину. - А у этих зубы кариозные. Демьян
Лукич вырвет.
- Да ну... - я даже с постели соскочил неизвестно почему.
Замечательный выдался денек. Побывав на обходе, я целый
день ходил по своим апартаментам (квартира врачу была отведена
в шесть комнат, и почему-то двухэтажная - три комнаты вверху, а
кухня и три комнаты внизу), свистел из опер, курил, барабанил в
окна... А за окнами творилось что-то, мною еще никогда не
виданное. Неба не было, земли тоже. Вертело и крутило белым и
косо и криво, вдоль и поперек, словно черт зубным порошком
баловался.
В полдень отдан был мною Аксинье - исполняющей обязанности
кухарки и уборщицы при докторской квартире приказ: в трех
ведрах и в котле вскипятить воды. Я месяц не мылся.
Мною с Аксиньей было из кладовки извлечено неимоверных
размеров корыто. Его установили на полу в кухне (о ванне,
конечно, и разговора в Н-ске быть не могло. Были ванны только в
самой больнице - и те испорченные).
Около двух часов дня вертящаяся сетка за окном