писке видно, еще менее, чем я, опытен.. Я ничего
не знаю, только практически за полгода нахватался, а он и того
менее. Видно, только что из университета. А меня принимает за
опытного."
Размышляя таким образом, я и не заметил, как оделся.
Одевание было непростое: брюки и блуза, валенки, сверх блузы
кожаная куртка, потом пальто, а сверху баранья шуба, шапка,
сумка, в ней кофеин, камфара, морфий, адреналин, торзионные
пинцеты, стерильный материал, шприц, зонд, браунинг, папиросы,
спички, часы, стетоскоп.
Показалось вовсе не страшно, хоть и темнело, уже день
таял, когда мы выехали за околицу. Мело как будто полегче.
Косо, в одном налравлении, в правую щеку. Пожарный горой
заслонял от меня круп первой лошади. Взяли лошади действительно
бодро, вытянулись, и саночки пошли метать по ухабам. Я залался
в них, сразу согрелся, подумал о крупозном воспалении, о том,
что у девушки, может быть, треснула кость черепа изнутри,
осколок в мозг вонзился...
- Пожарные лошади? - спросил я сквозь баралий воротник.
- Угу... гу... - пробурчал возница, не оборачаясь.
- А доктор что ей делал?
- Да он... гу, гу... он, вишь ты, на венерические болезни
выучился... угу... гу...
- Гу... гу... - загремела в перелеске вьюга, потом
свистнула сбоку, сыпанула... Меня начало качать, качало,
качало... пока я не оказался в Сандуновских банях в Москве. И
прямо в шубе, в раздевальне, и испарина покрыла меня. Затем
загорелся факел, напустили холоду, я открыл глаза, увидел, что
сияет кровавый шлем, подумал, что пожар... затем очнулся и
понял, что меня привезли. Я у порога белого здания с колоннами,
видимо, времен Николая И. Глубокая тьма
пропуск
наложил пальцы и вздрогнул. Под пальцами задрожало мелко,
часто, потом стало срываться, тянуться в нитку. У меня
похолодело привычно под ложечкой, как всегда, когда я в упор
видел смерть. Я ее ненавижу. Я успел обломать конец ампулы и
насосать в свой шприц жирное масло. Но вколол его уже
машинально, протолкнул под кожу девичьей руки напрасно.
Нижняя челюсть девушки задергалась, она словно давилась,
потом обвисла, тело напряглось под одеялом, как бы замерло,
потом ослабело. И последняя нитка пропа у меня под пальцами.
- Умерла, - сказал я на ухо врачу.
Белая фигура с седыми волосами повалилась на ровное
одеяло, припала и затряслась.
- Тише, тише, - сказал я на ухо этой женщине в белом, а
врач страдальчески покосился на дверь.
- Он меня замучил, - очень тихо сказал врач.
Мы с ним сделали так: плачущую мать оставили в спальне,
никому ничего не сказали, увели конторщика в дальнюю комвату.
Там я ему сказал:
- Если вы не дадите себе впрыснуть лекарство, мы ничего не
можем делать. Вы нас мучаете, работать мешаете!
Тогда он согласился; тихо плача, снял пиджак, мы откатили
рукав его праздничной жениховской сорочки и впрыснули ему
морфий. Врач ушел к умершей, якобы ей помогать, а я задержался
возле конторщика. Морфий помог быстрее, чем я ожидал.
Конторщик через четверть часа, все тише и бессвязнее жалуясь и
плача, стал дремать, потом заплаканное лицо уложил на руки и
заснул. Возни, плача, шуршания и заглушенных воплей он не
слышал.
- Послушайте, коллега, ехать опасно. Вы можете
заблудиться, - гов
не знаю, только практически за полгода нахватался, а он и того
менее. Видно, только что из университета. А меня принимает за
опытного."
Размышляя таким образом, я и не заметил, как оделся.
Одевание было непростое: брюки и блуза, валенки, сверх блузы
кожаная куртка, потом пальто, а сверху баранья шуба, шапка,
сумка, в ней кофеин, камфара, морфий, адреналин, торзионные
пинцеты, стерильный материал, шприц, зонд, браунинг, папиросы,
спички, часы, стетоскоп.
Показалось вовсе не страшно, хоть и темнело, уже день
таял, когда мы выехали за околицу. Мело как будто полегче.
Косо, в одном налравлении, в правую щеку. Пожарный горой
заслонял от меня круп первой лошади. Взяли лошади действительно
бодро, вытянулись, и саночки пошли метать по ухабам. Я залался
в них, сразу согрелся, подумал о крупозном воспалении, о том,
что у девушки, может быть, треснула кость черепа изнутри,
осколок в мозг вонзился...
- Пожарные лошади? - спросил я сквозь баралий воротник.
- Угу... гу... - пробурчал возница, не оборачаясь.
- А доктор что ей делал?
- Да он... гу, гу... он, вишь ты, на венерические болезни
выучился... угу... гу...
- Гу... гу... - загремела в перелеске вьюга, потом
свистнула сбоку, сыпанула... Меня начало качать, качало,
качало... пока я не оказался в Сандуновских банях в Москве. И
прямо в шубе, в раздевальне, и испарина покрыла меня. Затем
загорелся факел, напустили холоду, я открыл глаза, увидел, что
сияет кровавый шлем, подумал, что пожар... затем очнулся и
понял, что меня привезли. Я у порога белого здания с колоннами,
видимо, времен Николая И. Глубокая тьма
пропуск
наложил пальцы и вздрогнул. Под пальцами задрожало мелко,
часто, потом стало срываться, тянуться в нитку. У меня
похолодело привычно под ложечкой, как всегда, когда я в упор
видел смерть. Я ее ненавижу. Я успел обломать конец ампулы и
насосать в свой шприц жирное масло. Но вколол его уже
машинально, протолкнул под кожу девичьей руки напрасно.
Нижняя челюсть девушки задергалась, она словно давилась,
потом обвисла, тело напряглось под одеялом, как бы замерло,
потом ослабело. И последняя нитка пропа у меня под пальцами.
- Умерла, - сказал я на ухо врачу.
Белая фигура с седыми волосами повалилась на ровное
одеяло, припала и затряслась.
- Тише, тише, - сказал я на ухо этой женщине в белом, а
врач страдальчески покосился на дверь.
- Он меня замучил, - очень тихо сказал врач.
Мы с ним сделали так: плачущую мать оставили в спальне,
никому ничего не сказали, увели конторщика в дальнюю комвату.
Там я ему сказал:
- Если вы не дадите себе впрыснуть лекарство, мы ничего не
можем делать. Вы нас мучаете, работать мешаете!
Тогда он согласился; тихо плача, снял пиджак, мы откатили
рукав его праздничной жениховской сорочки и впрыснули ему
морфий. Врач ушел к умершей, якобы ей помогать, а я задержался
возле конторщика. Морфий помог быстрее, чем я ожидал.
Конторщик через четверть часа, все тише и бессвязнее жалуясь и
плача, стал дремать, потом заплаканное лицо уложил на руки и
заснул. Возни, плача, шуршания и заглушенных воплей он не
слышал.
- Послушайте, коллега, ехать опасно. Вы можете
заблудиться, - гов