кто-то и
бухал, все бухал головой.
"Обезумел, - думал я, - а сиделки, значит, его
отпаивают... Почему такая красавица? Хотя у него правильные
черты лица... Видно, мать была красивая... Он вдовец".
- Он вдовец? - машинально шепнул я.
- Вдовец, - тихо ответа Пелагея Ивановна.
Тут Демьян Лукич резким, как бы злобным движением от края
до верху разорвал юбку и сразу ее обнажил. Я глянул, и то, что
я увидал, превысило мои ожидания. Левой ноги, собственно, не
было. Начиная от раздробленного колена, лежала кровавая рвань,
красные мятые мышцы и остро во все стороны торчали белые
раздавленные кости. Правая была переломлена в голени так, что
обе кости концами выскочили наружу, пробив кожу. От этого
ступня ее безжизненно, как бы отдельно, лежала, повернувшись
набок.
- Да, - тихо молвил фельдшер и ничего больше не прибавил.
Тут я вышел из оцепенения и взялся за ее пульс. В холодной
руке его не было. Лишь после нескольких секунд нашел я чуть
заметную редкую волну. Она прошла... потом была пауза, во
время которой я успел глянуть на синеющие крылья носа и белые
губы... Хотел уже сказать: конец... по счастью, удержался...
Опять прошла ниточкой волна.
"Вот как потухает изорванный человек, - подумал я, тут уж
ничего не сделаешь"
Но вдруг сурово сказал, не узнавая своего голоса:
- Камфары.
Тут Анна Николаевна склонилась к моему уху и шепнула:
- Зачем, доктор. Не мучайте. Зачем еще колоть. Сейчас
отойдет... Не спасете.
Я злобно и мрачно оглянулся на нее и сказал:
- Попрошу камфары...
Так, что Анна Николаевна с вспыхнувшим, обиженным лицом
сейчас же бросилась к столику и сломала ампулу.
Фельдшер тоже, видимо, не одобрял камфары. Тем не менее он
ловко и быстро взялся за шприц, и желтое масло ушло под кожу
плеча.
"Умирай. Умирай скорее, - подумал я, - умирай. А то что же
я буду делать с тобой?"
- Сейчас помрет, - как бы угадал мою мысль, шепнул
фельдшер. Он покосился на простыню, но, видимо, раздумал: жаль
было кровавить простыню. Однако через несколько секунд ее
пришлось прикрыть. Она лежала, как труп, но она не умерла. В
голове моей вдруг стало светло, как под стеклянным потолком
нашего далекого анатомического театра.
- Камфары еще, - хрипло сказал я.
И опять покорно фельдшер впрыснул масло.
"Неужели же не умрет?... - отчаянно подумал я. Неужели
придется..."
Все светлело в мозгу, и вдруг без всяких учебников, без
советов, без помощи я соображал - уверенность, что сообразил,
была железной, - что сейчас мне придется в первый раз в жизни
на угасшем человеке делать ампутацию. И человек этот умрет под
ножом. Ах, под ножом умрет. Ведь у нее же нет крови! За десять
верст вытекло все через раздробленные ноги, и неизвестно даже,
чувствует ли она что-нибудь сейчас, слышит ли. Она молчит. Ах,
почему она не умирает? Что скажет мне безумный отец?
- Готовьте ампутацию, - сказал я фельдшеру чужим голосом.
Акушерка посмотрела на меня дико, но у фельдшера мелькнула
искра сочувствия в глазах, и он заметался у инструментов. Под
руками у него взревел примус.
Прошло четверть часа. С суеверным ужасом я вглядывался в
угасший глаз, продымая холодное веко. Ничего не постиг. Как
может жить полутруп? Капли пота неудержимо бежали у меня по лбу
бухал, все бухал головой.
"Обезумел, - думал я, - а сиделки, значит, его
отпаивают... Почему такая красавица? Хотя у него правильные
черты лица... Видно, мать была красивая... Он вдовец".
- Он вдовец? - машинально шепнул я.
- Вдовец, - тихо ответа Пелагея Ивановна.
Тут Демьян Лукич резким, как бы злобным движением от края
до верху разорвал юбку и сразу ее обнажил. Я глянул, и то, что
я увидал, превысило мои ожидания. Левой ноги, собственно, не
было. Начиная от раздробленного колена, лежала кровавая рвань,
красные мятые мышцы и остро во все стороны торчали белые
раздавленные кости. Правая была переломлена в голени так, что
обе кости концами выскочили наружу, пробив кожу. От этого
ступня ее безжизненно, как бы отдельно, лежала, повернувшись
набок.
- Да, - тихо молвил фельдшер и ничего больше не прибавил.
Тут я вышел из оцепенения и взялся за ее пульс. В холодной
руке его не было. Лишь после нескольких секунд нашел я чуть
заметную редкую волну. Она прошла... потом была пауза, во
время которой я успел глянуть на синеющие крылья носа и белые
губы... Хотел уже сказать: конец... по счастью, удержался...
Опять прошла ниточкой волна.
"Вот как потухает изорванный человек, - подумал я, тут уж
ничего не сделаешь"
Но вдруг сурово сказал, не узнавая своего голоса:
- Камфары.
Тут Анна Николаевна склонилась к моему уху и шепнула:
- Зачем, доктор. Не мучайте. Зачем еще колоть. Сейчас
отойдет... Не спасете.
Я злобно и мрачно оглянулся на нее и сказал:
- Попрошу камфары...
Так, что Анна Николаевна с вспыхнувшим, обиженным лицом
сейчас же бросилась к столику и сломала ампулу.
Фельдшер тоже, видимо, не одобрял камфары. Тем не менее он
ловко и быстро взялся за шприц, и желтое масло ушло под кожу
плеча.
"Умирай. Умирай скорее, - подумал я, - умирай. А то что же
я буду делать с тобой?"
- Сейчас помрет, - как бы угадал мою мысль, шепнул
фельдшер. Он покосился на простыню, но, видимо, раздумал: жаль
было кровавить простыню. Однако через несколько секунд ее
пришлось прикрыть. Она лежала, как труп, но она не умерла. В
голове моей вдруг стало светло, как под стеклянным потолком
нашего далекого анатомического театра.
- Камфары еще, - хрипло сказал я.
И опять покорно фельдшер впрыснул масло.
"Неужели же не умрет?... - отчаянно подумал я. Неужели
придется..."
Все светлело в мозгу, и вдруг без всяких учебников, без
советов, без помощи я соображал - уверенность, что сообразил,
была железной, - что сейчас мне придется в первый раз в жизни
на угасшем человеке делать ампутацию. И человек этот умрет под
ножом. Ах, под ножом умрет. Ведь у нее же нет крови! За десять
верст вытекло все через раздробленные ноги, и неизвестно даже,
чувствует ли она что-нибудь сейчас, слышит ли. Она молчит. Ах,
почему она не умирает? Что скажет мне безумный отец?
- Готовьте ампутацию, - сказал я фельдшеру чужим голосом.
Акушерка посмотрела на меня дико, но у фельдшера мелькнула
искра сочувствия в глазах, и он заметался у инструментов. Под
руками у него взревел примус.
Прошло четверть часа. С суеверным ужасом я вглядывался в
угасший глаз, продымая холодное веко. Ничего не постиг. Как
может жить полутруп? Капли пота неудержимо бежали у меня по лбу