из-под белого колпака, и марлей Пелагея Ивановна вытирала
соленый пот. В остатках крови в жилах у девушки теперь плавал и
кофеин. Нужно было его впрыскать или нет? На бедрах Анна
Николаевна, чуть-чуть касаясь, гладила бугры, набухшие от
физиологического раствора. А девушка жила.
Я взял нож, старалсь подражать (раз в жизни в университете
я видел ампутацию) кому-то... Я умолял теперь судьбу, чтобы уж
в ближайшие полчаса она не померла... "Пусть умрет в палате,
когда я окончу операцию..."
За меня работал только мой здравый смысл, подхлестнутый
необычайностью обстановки. Я кругообразно и ловко, как опытный
мясник, острейшим ножом полоснул бедро, и кожа разошлась, не
дав ни одной росинки крови. "Сосуды начнут кровить, что я буду
делать?" - думал я и, как волк, косился на груду торзионных
пинцетов. Я срезал громадный кус женского мяса и один из
сосудов - он был в виде баловатой трубочки, - но ни капли крови
не выступило из него. Я зажал его торзионным пинцетом и
двинулся дальше. Я натыкал эти торзионные пинцеты всюду, где
предполагал сосуды "Артериа... артериа... как, черт, ее?..." В
операционной стало похоже на клинику. Торзионные пинцеты висели
гроздьями. Их марлей оттянули кверху вместе с мясом, и я стал
мелкозубой ослепительной пилой пилить круглую кость "почему не
умирает?... Это удивительно... ох, как живуч человек!"
И кость отпала. В рукал у Демьяна Лукича осталось то, что
было девичьей ногой. Лохмы мяса, кости! Все это отбросили в
сторону, и на столе оказалась девушка, как будто укороченная на
треть, с оттянутой в сторону культей. "Еще, еще немножко... не
умирай, - вдохновенно думал я, - потерпи до палаты, дай мне
выскочить благополучно из этого ужасного случая моей жизни".
Потом вязали лигатурами, потом, шелкал колленом, я стал
редкими швами зашивать кожу... но остановился, осененный,
сообразил... оставил сток... вложил марлевый тампон... Пот
застилал мне глаза, и мне казалось, будто я в бане...
Отдулся. Тяжело посмотрел на культю, на восковое лицо.
Спросил:
- Жива?
- Жива... - как беззвучное эхо, отозвались сразу и
фельдшер и Анна Николаевна.
- Еще минуточку проживет, - одними губами, без звука в ухо
сказал мне фельдшер. Потом запнулся и деликатно посоветовал: -
Вторую ногу, может, и не трогать, доктор. Марлей, знаете ли,
замотаем... а то не дотянет до палаты... А? Все лучше, если не
в операционной скончается.
- Гипс давайте, - сипло отозвался я, толкаемый неизвестной
силой.
Весь пол был заляпан белыми пятнами, все мы были в поту.
Полутруп лежал неподвижно. Правая нога была забинтована гипсом,
и зияло на голени вдохновенно оставленное мною окно на месте
перелома.
- Живет... - удивленно хрипнул фельдшер.
Затем ее стали подымать, и под простыней бы виден
гигантский провал - треть ее тела мы оставили в операционной.
Затем колыхались тени в коридоре, шмыгали сиделки, и я
видел, как по стене прокралась растрепанная мужская фигура и
издала сухой вопль. Но его удалили. И стихло.
В операционной я мыл окровавленные по локоть руки.
- Вы, доктор, вероятно, много делали ампутаций? - вдруг
спросила Анна Николаевна. - Очень, очень хорошо... Не хуже
Леопольда...
В ее устах слово "Леопольд" неизменно звучало, как
"Дуайен".
Я исподлобья в
соленый пот. В остатках крови в жилах у девушки теперь плавал и
кофеин. Нужно было его впрыскать или нет? На бедрах Анна
Николаевна, чуть-чуть касаясь, гладила бугры, набухшие от
физиологического раствора. А девушка жила.
Я взял нож, старалсь подражать (раз в жизни в университете
я видел ампутацию) кому-то... Я умолял теперь судьбу, чтобы уж
в ближайшие полчаса она не померла... "Пусть умрет в палате,
когда я окончу операцию..."
За меня работал только мой здравый смысл, подхлестнутый
необычайностью обстановки. Я кругообразно и ловко, как опытный
мясник, острейшим ножом полоснул бедро, и кожа разошлась, не
дав ни одной росинки крови. "Сосуды начнут кровить, что я буду
делать?" - думал я и, как волк, косился на груду торзионных
пинцетов. Я срезал громадный кус женского мяса и один из
сосудов - он был в виде баловатой трубочки, - но ни капли крови
не выступило из него. Я зажал его торзионным пинцетом и
двинулся дальше. Я натыкал эти торзионные пинцеты всюду, где
предполагал сосуды "Артериа... артериа... как, черт, ее?..." В
операционной стало похоже на клинику. Торзионные пинцеты висели
гроздьями. Их марлей оттянули кверху вместе с мясом, и я стал
мелкозубой ослепительной пилой пилить круглую кость "почему не
умирает?... Это удивительно... ох, как живуч человек!"
И кость отпала. В рукал у Демьяна Лукича осталось то, что
было девичьей ногой. Лохмы мяса, кости! Все это отбросили в
сторону, и на столе оказалась девушка, как будто укороченная на
треть, с оттянутой в сторону культей. "Еще, еще немножко... не
умирай, - вдохновенно думал я, - потерпи до палаты, дай мне
выскочить благополучно из этого ужасного случая моей жизни".
Потом вязали лигатурами, потом, шелкал колленом, я стал
редкими швами зашивать кожу... но остановился, осененный,
сообразил... оставил сток... вложил марлевый тампон... Пот
застилал мне глаза, и мне казалось, будто я в бане...
Отдулся. Тяжело посмотрел на культю, на восковое лицо.
Спросил:
- Жива?
- Жива... - как беззвучное эхо, отозвались сразу и
фельдшер и Анна Николаевна.
- Еще минуточку проживет, - одними губами, без звука в ухо
сказал мне фельдшер. Потом запнулся и деликатно посоветовал: -
Вторую ногу, может, и не трогать, доктор. Марлей, знаете ли,
замотаем... а то не дотянет до палаты... А? Все лучше, если не
в операционной скончается.
- Гипс давайте, - сипло отозвался я, толкаемый неизвестной
силой.
Весь пол был заляпан белыми пятнами, все мы были в поту.
Полутруп лежал неподвижно. Правая нога была забинтована гипсом,
и зияло на голени вдохновенно оставленное мною окно на месте
перелома.
- Живет... - удивленно хрипнул фельдшер.
Затем ее стали подымать, и под простыней бы виден
гигантский провал - треть ее тела мы оставили в операционной.
Затем колыхались тени в коридоре, шмыгали сиделки, и я
видел, как по стене прокралась растрепанная мужская фигура и
издала сухой вопль. Но его удалили. И стихло.
В операционной я мыл окровавленные по локоть руки.
- Вы, доктор, вероятно, много делали ампутаций? - вдруг
спросила Анна Николаевна. - Очень, очень хорошо... Не хуже
Леопольда...
В ее устах слово "Леопольд" неизменно звучало, как
"Дуайен".
Я исподлобья в