гораздо далее, коснулась земли.
Вот еще случай, весьма замечательный и в то же время служащий
убедительным доказательством, что смертельно раненные птицы очень далеко
улетают сгоряча и гибнут потом даром и что необходимо пристально наблюдать,
если позволяет местность, каждую птицу, в которую выстрелил охотник. В
последнее время моей охоты я строго наблюдал это правило и нередко получал
иногда добычу, которая ускользнула бы у другого охотника.
Дикие гуси редко посещали наш пруд. Но в одно жаркое лето, в июле,
мельник прибежал мне сказать, что пятеро гусей (без сомнения, холостых)
опустились на пруд и плавают между камышами в почтительном расстоянии от
берегов. Я сел в лодку, и тот же мельник, пробираясь между зелеными высокими
камышами, подвез меня к гусям в меру. Я ударил в них крупной дробью: одного
убил наповал, а четверо остальных улетели вверх по реке Бугуруслан. Я вышел
из лодки и вместе с другим охотником стал стрелять мелкую дичь по болотистым
верховьям пруда. Не менее как через час мой товарищ увидел, что гуси летят
назад, но только втроем. Я сейчас подумал, что, верно, четвертый гусь был
ранен и где-нибудь упал; вместе с охотником я отправился, вверх по реке, его
отыскивать. Отошед версты две, мы узнали от пастухов, что четверо гусей
опускались на паровое поле, находившееся в полуверсте от реки, на покатости
ближней горы, долго сидели там и, наконец, улетели. Разумеется, мы пошли на
паровое поле и скоро увидели, уже окруженного воронами и сороками, мертвого
гуся. Без сомнения, когда гуси летели вверх по реке, раненый гусь стал
ослабевать и пошел книзу, в сторону от реки, товарищи последовали за ним по
инстинкту, и когда он опустился на землю или упал, то и они опустились,
посидели около него и, видя, что он не встает, полетели опять, уже вниз по
реке.
Подобные случаи повторялись со мною не один раз: я имел возможность
иногда наблюдать своими глазами и во всех подробностях такие, для охотника
любопытные, явления, то есть: как по-видимому неподстреленная птица вдруг
начнет слабеть, отделяться от других и прятаться по инстинкту в крепкие
места; не успев еще этого сделать, иногда на воздухе, иногда на земле, вдруг
начнет биться и немедленно умирает, а иногда долго томится, лежа неподвижно
в какой-нибудь ямочке. Вероятно, иная раненая птица выздоравливает.
Я уже говорил в своих "Записках об уженье рыбы" о необыкновенной
жадности щук и рассказал несколько истинных происшествий, подтверждающих мое
мнение. Вот еще два случая в том же роде. Первый из них так невероятен и
похож на выдумку, что нельзя не улыбнуться, слушая его описание. Я даже не
решился бы рассказать его печатно, если бы не имел свидетеля, И. С.
Тургенева, вовсе не охотника до рыбной ловли, который на ту пору был у меня
в деревне. В исходе мая 1854 года были поставлены на ночь обыкновенные
удочки с крепкими лесами и крючками, насаженными рыбкою или земляными
червями: ибо днем окуни брали мало, а по ночам попадались довольно крупные.
На одну из таких удочек с червяком взял небольшой окунь и проглотил крючок в
кутырь; на окунь взяла и заглотала также небольшая щучка, или щуренок, а его
схватила поперек большая щука, с лишком в пять фунтов, и так увязила зубы в
своей добыче, что рыбак без всякой осторожности вытащил ее из воды, никак не
подозревая, чтобы крючок не вонзился в
Вот еще случай, весьма замечательный и в то же время служащий
убедительным доказательством, что смертельно раненные птицы очень далеко
улетают сгоряча и гибнут потом даром и что необходимо пристально наблюдать,
если позволяет местность, каждую птицу, в которую выстрелил охотник. В
последнее время моей охоты я строго наблюдал это правило и нередко получал
иногда добычу, которая ускользнула бы у другого охотника.
Дикие гуси редко посещали наш пруд. Но в одно жаркое лето, в июле,
мельник прибежал мне сказать, что пятеро гусей (без сомнения, холостых)
опустились на пруд и плавают между камышами в почтительном расстоянии от
берегов. Я сел в лодку, и тот же мельник, пробираясь между зелеными высокими
камышами, подвез меня к гусям в меру. Я ударил в них крупной дробью: одного
убил наповал, а четверо остальных улетели вверх по реке Бугуруслан. Я вышел
из лодки и вместе с другим охотником стал стрелять мелкую дичь по болотистым
верховьям пруда. Не менее как через час мой товарищ увидел, что гуси летят
назад, но только втроем. Я сейчас подумал, что, верно, четвертый гусь был
ранен и где-нибудь упал; вместе с охотником я отправился, вверх по реке, его
отыскивать. Отошед версты две, мы узнали от пастухов, что четверо гусей
опускались на паровое поле, находившееся в полуверсте от реки, на покатости
ближней горы, долго сидели там и, наконец, улетели. Разумеется, мы пошли на
паровое поле и скоро увидели, уже окруженного воронами и сороками, мертвого
гуся. Без сомнения, когда гуси летели вверх по реке, раненый гусь стал
ослабевать и пошел книзу, в сторону от реки, товарищи последовали за ним по
инстинкту, и когда он опустился на землю или упал, то и они опустились,
посидели около него и, видя, что он не встает, полетели опять, уже вниз по
реке.
Подобные случаи повторялись со мною не один раз: я имел возможность
иногда наблюдать своими глазами и во всех подробностях такие, для охотника
любопытные, явления, то есть: как по-видимому неподстреленная птица вдруг
начнет слабеть, отделяться от других и прятаться по инстинкту в крепкие
места; не успев еще этого сделать, иногда на воздухе, иногда на земле, вдруг
начнет биться и немедленно умирает, а иногда долго томится, лежа неподвижно
в какой-нибудь ямочке. Вероятно, иная раненая птица выздоравливает.
Я уже говорил в своих "Записках об уженье рыбы" о необыкновенной
жадности щук и рассказал несколько истинных происшествий, подтверждающих мое
мнение. Вот еще два случая в том же роде. Первый из них так невероятен и
похож на выдумку, что нельзя не улыбнуться, слушая его описание. Я даже не
решился бы рассказать его печатно, если бы не имел свидетеля, И. С.
Тургенева, вовсе не охотника до рыбной ловли, который на ту пору был у меня
в деревне. В исходе мая 1854 года были поставлены на ночь обыкновенные
удочки с крепкими лесами и крючками, насаженными рыбкою или земляными
червями: ибо днем окуни брали мало, а по ночам попадались довольно крупные.
На одну из таких удочек с червяком взял небольшой окунь и проглотил крючок в
кутырь; на окунь взяла и заглотала также небольшая щучка, или щуренок, а его
схватила поперек большая щука, с лишком в пять фунтов, и так увязила зубы в
своей добыче, что рыбак без всякой осторожности вытащил ее из воды, никак не
подозревая, чтобы крючок не вонзился в