емя щуки, ловя рыбу, нередко только портят ее, а
удержать по слабости зубов не могут, и вот отчего именно в это-то время года
часто случается рыбакам видеть рыб, хватанных щуками. Разумеется, дело идет
о рыбе несколько покрупнее; мелкую же щуки могут глотать и вовсе без помощи
зубов. Насадка на жерлицах также в эту пору часто бывает измята и даже не
прокушена до крови.
Хотя я знал, что кошки едят рыбу, но никогда не слыхал и не видал, как
они производят эту охоту. Третьего мая 1855 года сидел я очень тихо на
берегу небольшого проточного пруда, где брали окуни и лини. Около
противоположного берега, уже обросшего травою, била икру плотва и для того
выбрасывалась в траву у самого берега. Вдруг я вижу, что большая пестрая
кошка осторожно подкрадывается, ползет и прячется, растянувшись в самой
береговой траве. Так всегда поступают кошки, выжидая своей добычи. Я стал
смотреть пристально. Плотва продолжала метать икру и выкидываться на траву -
кошка бросилась, схватила одну плотичку и унесла ее во рту. Я указал на эту
проделку садовнику, который недалеко от меня копался в своих грядах; он
нисколько не удивился, а, напротив, рассказал мне, что рано по утрам, когда
еще нет народу, всякий день выходят на этот промысел кошек шесть и более,
располагаются по удобным местам вдоль берега и ловят рыбу.
Недавно узнал я от одной достоверной особы, что в Калужской губернии,
на реке Оке, производится с большим успехом следующее уженье. В июне месяце
появляется, всего на неделю, по берегам Оки великое множество беленьких
бабочек (название их я позабыл). Рыбаки устроивают на песках гладкие точки и
зажигают на них небольшие костры с соломой; бабочки бросаются на огонь,
обжигаются и падают, их сметают в кучки и собирают целыми четвериками.
Обгорелых бабочек крепко сминают с хлебом или тестом и шариками этой смеси
насаживают крючки. Рыба берет на такую насадку с необыкновенной жадностью, и
очень крупная: язи, голавли, лещи и даже окуни и судаки. Таким образом, в
самое пустое время выходит славное и добычливое уженье. Должно заметить, что
окуни и судаки на хлеб никогда не берут, следовательно вся приманка
заключается в бабочках.
Вот еще достоверный рассказ, относящийся уже к птицам. По соседству от
меня в одной деревушке, называющейся Коростелево, одна крестьянка подложила
под курицу двенадцать кряковных яиц; утята вывелись, воспитались в стае
русских утят и привыкли вместе с ними есть корм. Должно заметить, что это
случай редкий; обыкновенно утята, выведшиеся из яиц диких уток, сейчас
пропадают. Осенью корму понадобилось больше, и, чтоб не тратиться даром,
крестьянка продала восемь утят, а двух молодых селезней и двух уток оставила
на племя, но через несколько недель они улетели и пропали. На следующую
весну беглецы воротились на тот же пруд и стали по-прежнему жить и есть корм
с дворовыми утками. Осенью одна пара опять улетела, а другая осталась
зимовать, а в следующую весну утка нанесла яиц и вывела десять утят, из
числа которых я сам купил четырех. Крестьянка опять оставила пару, и
потомство их совершенно смешалось и ничем уже не отличалось от русских уток.
Итак, только в третьем поколении порода диких уток совершенно потеряла
память о своем вольном житье; купленные же мною молодые утки, принадлежавшие
ко второму поколению, еще отличались от дворовых как
удержать по слабости зубов не могут, и вот отчего именно в это-то время года
часто случается рыбакам видеть рыб, хватанных щуками. Разумеется, дело идет
о рыбе несколько покрупнее; мелкую же щуки могут глотать и вовсе без помощи
зубов. Насадка на жерлицах также в эту пору часто бывает измята и даже не
прокушена до крови.
Хотя я знал, что кошки едят рыбу, но никогда не слыхал и не видал, как
они производят эту охоту. Третьего мая 1855 года сидел я очень тихо на
берегу небольшого проточного пруда, где брали окуни и лини. Около
противоположного берега, уже обросшего травою, била икру плотва и для того
выбрасывалась в траву у самого берега. Вдруг я вижу, что большая пестрая
кошка осторожно подкрадывается, ползет и прячется, растянувшись в самой
береговой траве. Так всегда поступают кошки, выжидая своей добычи. Я стал
смотреть пристально. Плотва продолжала метать икру и выкидываться на траву -
кошка бросилась, схватила одну плотичку и унесла ее во рту. Я указал на эту
проделку садовнику, который недалеко от меня копался в своих грядах; он
нисколько не удивился, а, напротив, рассказал мне, что рано по утрам, когда
еще нет народу, всякий день выходят на этот промысел кошек шесть и более,
располагаются по удобным местам вдоль берега и ловят рыбу.
Недавно узнал я от одной достоверной особы, что в Калужской губернии,
на реке Оке, производится с большим успехом следующее уженье. В июне месяце
появляется, всего на неделю, по берегам Оки великое множество беленьких
бабочек (название их я позабыл). Рыбаки устроивают на песках гладкие точки и
зажигают на них небольшие костры с соломой; бабочки бросаются на огонь,
обжигаются и падают, их сметают в кучки и собирают целыми четвериками.
Обгорелых бабочек крепко сминают с хлебом или тестом и шариками этой смеси
насаживают крючки. Рыба берет на такую насадку с необыкновенной жадностью, и
очень крупная: язи, голавли, лещи и даже окуни и судаки. Таким образом, в
самое пустое время выходит славное и добычливое уженье. Должно заметить, что
окуни и судаки на хлеб никогда не берут, следовательно вся приманка
заключается в бабочках.
Вот еще достоверный рассказ, относящийся уже к птицам. По соседству от
меня в одной деревушке, называющейся Коростелево, одна крестьянка подложила
под курицу двенадцать кряковных яиц; утята вывелись, воспитались в стае
русских утят и привыкли вместе с ними есть корм. Должно заметить, что это
случай редкий; обыкновенно утята, выведшиеся из яиц диких уток, сейчас
пропадают. Осенью корму понадобилось больше, и, чтоб не тратиться даром,
крестьянка продала восемь утят, а двух молодых селезней и двух уток оставила
на племя, но через несколько недель они улетели и пропали. На следующую
весну беглецы воротились на тот же пруд и стали по-прежнему жить и есть корм
с дворовыми утками. Осенью одна пара опять улетела, а другая осталась
зимовать, а в следующую весну утка нанесла яиц и вывела десять утят, из
числа которых я сам купил четырех. Крестьянка опять оставила пару, и
потомство их совершенно смешалось и ничем уже не отличалось от русских уток.
Итак, только в третьем поколении порода диких уток совершенно потеряла
память о своем вольном житье; купленные же мною молодые утки, принадлежавшие
ко второму поколению, еще отличались от дворовых как