то он
сделал прыжок и скрылся. Я воротился к убитому волку. Все это время я был в
каком-то забытьи, тут только опомнился и пришел в такой восторг, какого
описать не умею и к какому может быть способен только двадцатилетний горячий
охотник. Убить волка, поехав стрелять вальдшнепов и тетеревов, возвращаясь
домой, у самой околицы, без всяких трудов, утиной дробью, из ружья, которое
перед тем осеклось два раза сряду... только охотники могут понять все эти
обстоятельства и оценить мою тогдашнюю радость! И какой волк! Самый матерой,
даже старый! Трудно было взвалить убитого зверя "а дрожки, потому что лошади
не стояли на месте, храпели и шарахались, слыша волчий дух; но, наконец,
кое-как я перевалил волка поперек дрожек и привез в торжестве домой мою
добычу. Полдеревни и вся дворня сбежались на такое зрелище, потому что мы с
кучером кричали как сумасшедшие и звали всех смотреть застреленного волка.
Рассказав не менее ста раз, всем и каждому, счастливое событие со всеми его
подробностями, я своими руками стащил волка к старому скорняку и заставил
при себе снять с него шкуру. Я положил волку двадцать четыре дробины под
левую лопатку. Волк был необыкновенно велик и сыт; в одной его ноге нашли
два железных жеребья, давно заросшие в теле. Очевидно, что он был стрелян.
Желудок его оказался туго набит свежим свиным мясом вместе со щетиной. По
справке открылось, что в это самое утро эти самые волки зарезали молодую
свинью, отбившуюся от стада. И теперь не могу я понять, как сытые волки в
такое раннее время осени, середи дня, у самой деревни могли с такою
наглостью броситься за собаками и набежать так близко на людей. Все охотники
утверждали, что это были озорники, которые озоруют с жиру. В летописях
охоты, конечно, можно назвать этот случай одним из самых счастливейших.
"СТРАННЫЕ СЛУЧАИ НА ОХОТЕ"
Некоторые из случайностей ружейной охоты, рассказанные мною в моих
охотничьих записках, как-то: улетевший селезень-широконоска, лежавший
мертвым несколько часов в ящике охотничьих дрожек, тетерева, улетавшие с
разбитыми задами и висящими из них кишками, и пр. и пр. - могли показаться,
особенно не охотникам, неправдоподобными, потому что охотники имеют
репутацию людей, любящих красное словцо. Но, не убоясь такой репутации, я
расскажу, преимущественно для охотников, еще несколько случаев, которые
покажутся также невероятными, хотя они буквально справедливы.
Выстрелил я однажды в кряковного селезня, сидевшего в кочках и траве,
так что видна была одна голова, и убил его наповал. Со мною не было собаки,
и я сам побежал, чтобы взять свою добычу; но, подходя к убитой птице,
которую не вдруг нашел, увидел прыгающего бекаса с переломленным
окровавленным крылом. Должно предположить, что он таился в траве около
кряковного селезня и что какая-нибудь боковая дробинка попала ему в косточку
крыла.
Точно так же выстрелив с поперека в летящего бекаса, шагах в сорока от
меня, я дал промах; бекас крикнул, наддал и понесся еще быстрее; но в то же
время я увидел, что шагах в двадцати далее летевшего бекаса, по направлению
выстрела, подпрыгивает дупельшнеп с переломленным крылом; собака бросилась и
принесла мне его живого. Этот случай гораздо удивительнее первого:
дупельшнеп должен был подвернуться под дробинку в той самой точке, где
дробинка, пролетев
сделал прыжок и скрылся. Я воротился к убитому волку. Все это время я был в
каком-то забытьи, тут только опомнился и пришел в такой восторг, какого
описать не умею и к какому может быть способен только двадцатилетний горячий
охотник. Убить волка, поехав стрелять вальдшнепов и тетеревов, возвращаясь
домой, у самой околицы, без всяких трудов, утиной дробью, из ружья, которое
перед тем осеклось два раза сряду... только охотники могут понять все эти
обстоятельства и оценить мою тогдашнюю радость! И какой волк! Самый матерой,
даже старый! Трудно было взвалить убитого зверя "а дрожки, потому что лошади
не стояли на месте, храпели и шарахались, слыша волчий дух; но, наконец,
кое-как я перевалил волка поперек дрожек и привез в торжестве домой мою
добычу. Полдеревни и вся дворня сбежались на такое зрелище, потому что мы с
кучером кричали как сумасшедшие и звали всех смотреть застреленного волка.
Рассказав не менее ста раз, всем и каждому, счастливое событие со всеми его
подробностями, я своими руками стащил волка к старому скорняку и заставил
при себе снять с него шкуру. Я положил волку двадцать четыре дробины под
левую лопатку. Волк был необыкновенно велик и сыт; в одной его ноге нашли
два железных жеребья, давно заросшие в теле. Очевидно, что он был стрелян.
Желудок его оказался туго набит свежим свиным мясом вместе со щетиной. По
справке открылось, что в это самое утро эти самые волки зарезали молодую
свинью, отбившуюся от стада. И теперь не могу я понять, как сытые волки в
такое раннее время осени, середи дня, у самой деревни могли с такою
наглостью броситься за собаками и набежать так близко на людей. Все охотники
утверждали, что это были озорники, которые озоруют с жиру. В летописях
охоты, конечно, можно назвать этот случай одним из самых счастливейших.
"СТРАННЫЕ СЛУЧАИ НА ОХОТЕ"
Некоторые из случайностей ружейной охоты, рассказанные мною в моих
охотничьих записках, как-то: улетевший селезень-широконоска, лежавший
мертвым несколько часов в ящике охотничьих дрожек, тетерева, улетавшие с
разбитыми задами и висящими из них кишками, и пр. и пр. - могли показаться,
особенно не охотникам, неправдоподобными, потому что охотники имеют
репутацию людей, любящих красное словцо. Но, не убоясь такой репутации, я
расскажу, преимущественно для охотников, еще несколько случаев, которые
покажутся также невероятными, хотя они буквально справедливы.
Выстрелил я однажды в кряковного селезня, сидевшего в кочках и траве,
так что видна была одна голова, и убил его наповал. Со мною не было собаки,
и я сам побежал, чтобы взять свою добычу; но, подходя к убитой птице,
которую не вдруг нашел, увидел прыгающего бекаса с переломленным
окровавленным крылом. Должно предположить, что он таился в траве около
кряковного селезня и что какая-нибудь боковая дробинка попала ему в косточку
крыла.
Точно так же выстрелив с поперека в летящего бекаса, шагах в сорока от
меня, я дал промах; бекас крикнул, наддал и понесся еще быстрее; но в то же
время я увидел, что шагах в двадцати далее летевшего бекаса, по направлению
выстрела, подпрыгивает дупельшнеп с переломленным крылом; собака бросилась и
принесла мне его живого. Этот случай гораздо удивительнее первого:
дупельшнеп должен был подвернуться под дробинку в той самой точке, где
дробинка, пролетев