тавала и не ходила. Когда-нибудь,
в первой молодости, это исхудавшее лицо могло быть и недурным; но тихие,
ласковые, серые глаза ее были и теперь еще замечательны; что-то мечтательное
и искреннее светилось в ее тихом, почти радостном взгляде. Эта тихая,
спокойная радость, выражавшаяся и в улыбке ее, удивила меня после всего, что
я слышал о казацкой нагайке и о всех бесчинствах братца. Странно, что вместо
тяжелого и даже боязливого отвращения, ощущаемого обыкновенно в присутствии
всех подобных, наказанных богом существ - мне стало почти приятно смотреть
на нее, с первой же минуты, и только разве жалость, но отнюдь не отвращение,
овладела мною потом.
- Вот так и сидит, и буквально по целым дням одна одинешенька, и не
двинется, гадает или в зеркальце смотрится, - указал мне на нее с порога
Шатов, - он ведь ее и не кормит. Старуха из флигеля принесет иной раз
чего-нибудь Христа ради; как это со свечей ее одну оставляют!
К удивлению моему, Шатав говорил громко, точно бы ее и не было в
комнате.
- Здравствуй, Шатушка! - приветливо проговорила m-lle Лебядкина.
- Я тебе, Марья Тимофеевна, гостя привел, - сказал Шатов.
- Ну гостю честь и будет. Не знаю, кого ты привел, чтой-то не помню
этакого, - поглядела она на меня пристально из-за свечки и тотчас же опять
обратилась к Шатову (а мною уже больше совсем не занималась во все время
разговора, точно бы меня и не было подле нее).
- Соскучилось что ли одному по светелке шагать? - засмеялась она, при
чем открылись два ряда превосходных зубов ее.
- И соскучилось и тебя навестить захотелось.
Шатов подвинул к столу скамейку, сел и меня посадил с собой рядом.
- Разговору я всегда рада, только все-таки смешен ты мне, Шатушка,
точно ты монах. Когда ты чесался-то? Дай я тебя еще причешу, - вынула она из
кармана гребешок, - небось с того раза, как я причесала, и не притронулся?
- Да у меня и гребенки-то нет, - засмеялся Шатов.
- Вправду? Так я тебе свою подарю, не эту, а другую, только напомни.
С самым серьезным видом принялась она его причесывать, провела даже
сбоку пробор, откинулась немножко назад, поглядела, хорошо ли, и положила
гребенку опять в карман.
- Знаешь что, Шатушка, -покачала она головой, - человек ты, пожалуй, и
рассудительный, а скучаешь. Странно мне на всех вас смотреть; не понимаю я,
как это люди скучают. Тоска не скука. Мне весело.
- И с братцем весело?
- Это ты про Лебядкина? Он мой лакей. И совсем мне все равно, тут он,
или нет. Я ему крикну: Лебядкин, принеси воды, Лебядкин, подавай башмаки, он
и бежит; иной раз согрешишь, смешно на него станет.
- И это точь-в-точь так, - опять громко и без церемонии обратился ко
мне Шатов; - она его третирует совсем как лакея; сам я слышал, как она
кричала ему: "Лебядкин, подай воды", и при этом хохотала; в том только
разница, что он не бежит за водой, а бьет ее за это; но она нисколько его не
боится. У ней какие-то припадки нервные, чуть не ежедневные, и ей память
отбивают, так что она после них все забывает, что сейчас было, и всегда
время перепутывает. Вы думаете, она помнит, как мы вошли; может и помнит, но
уж наверно переделала все по-своему и нас принимает теперь за каких-нибудь
иных, чем мы есть, хоть и помнит, что я Шатушка. Это ничего, что я громко
говорю; тех, которые не с нею говорят, она тотчас же перестает слушать и
в первой молодости, это исхудавшее лицо могло быть и недурным; но тихие,
ласковые, серые глаза ее были и теперь еще замечательны; что-то мечтательное
и искреннее светилось в ее тихом, почти радостном взгляде. Эта тихая,
спокойная радость, выражавшаяся и в улыбке ее, удивила меня после всего, что
я слышал о казацкой нагайке и о всех бесчинствах братца. Странно, что вместо
тяжелого и даже боязливого отвращения, ощущаемого обыкновенно в присутствии
всех подобных, наказанных богом существ - мне стало почти приятно смотреть
на нее, с первой же минуты, и только разве жалость, но отнюдь не отвращение,
овладела мною потом.
- Вот так и сидит, и буквально по целым дням одна одинешенька, и не
двинется, гадает или в зеркальце смотрится, - указал мне на нее с порога
Шатов, - он ведь ее и не кормит. Старуха из флигеля принесет иной раз
чего-нибудь Христа ради; как это со свечей ее одну оставляют!
К удивлению моему, Шатав говорил громко, точно бы ее и не было в
комнате.
- Здравствуй, Шатушка! - приветливо проговорила m-lle Лебядкина.
- Я тебе, Марья Тимофеевна, гостя привел, - сказал Шатов.
- Ну гостю честь и будет. Не знаю, кого ты привел, чтой-то не помню
этакого, - поглядела она на меня пристально из-за свечки и тотчас же опять
обратилась к Шатову (а мною уже больше совсем не занималась во все время
разговора, точно бы меня и не было подле нее).
- Соскучилось что ли одному по светелке шагать? - засмеялась она, при
чем открылись два ряда превосходных зубов ее.
- И соскучилось и тебя навестить захотелось.
Шатов подвинул к столу скамейку, сел и меня посадил с собой рядом.
- Разговору я всегда рада, только все-таки смешен ты мне, Шатушка,
точно ты монах. Когда ты чесался-то? Дай я тебя еще причешу, - вынула она из
кармана гребешок, - небось с того раза, как я причесала, и не притронулся?
- Да у меня и гребенки-то нет, - засмеялся Шатов.
- Вправду? Так я тебе свою подарю, не эту, а другую, только напомни.
С самым серьезным видом принялась она его причесывать, провела даже
сбоку пробор, откинулась немножко назад, поглядела, хорошо ли, и положила
гребенку опять в карман.
- Знаешь что, Шатушка, -покачала она головой, - человек ты, пожалуй, и
рассудительный, а скучаешь. Странно мне на всех вас смотреть; не понимаю я,
как это люди скучают. Тоска не скука. Мне весело.
- И с братцем весело?
- Это ты про Лебядкина? Он мой лакей. И совсем мне все равно, тут он,
или нет. Я ему крикну: Лебядкин, принеси воды, Лебядкин, подавай башмаки, он
и бежит; иной раз согрешишь, смешно на него станет.
- И это точь-в-точь так, - опять громко и без церемонии обратился ко
мне Шатов; - она его третирует совсем как лакея; сам я слышал, как она
кричала ему: "Лебядкин, подай воды", и при этом хохотала; в том только
разница, что он не бежит за водой, а бьет ее за это; но она нисколько его не
боится. У ней какие-то припадки нервные, чуть не ежедневные, и ей память
отбивают, так что она после них все забывает, что сейчас было, и всегда
время перепутывает. Вы думаете, она помнит, как мы вошли; может и помнит, но
уж наверно переделала все по-своему и нас принимает теперь за каких-нибудь
иных, чем мы есть, хоть и помнит, что я Шатушка. Это ничего, что я громко
говорю; тех, которые не с нею говорят, она тотчас же перестает слушать и